| |
Клейменов был арестован 2 ноября, а первые невнятные обвинения в его адрес
прозвучали 14 ноября и 15 декабря, т.е. уже после того, как он был арестован.
Поэтому чей-то навет был для Лубянки безусловно желателен, но вовсе не
обязателен, как и разные другие, тормозящие набранное ускорение юридические
«условности», которые только докучали следствию. Тому же Клейменову
постановление об избрании меры пресечения сочинили только через месяц после
ареста. И у прокурора утвердить забыли. И предъявить обвинение Ивану
Терентьевичу на предварительном следствии тоже забыли. Ну, что сделаешь, понять
можно: работы невпроворот. При такой загрузке просто невозможно соблюсти все
юридические тонкости. А потом, не зря же говорил Генеральный прокурор товарищ
Вышинский: «Надо помнить указание тов. Сталина, что бывают такие периоды, такие
моменты в жизни общества и в жизни нашей в частности, когда законы оказываются
устаревшими и их надо отложить в сторону».
Дело Клейменова вел Соломон Эммануилович Луховицкий, натуральный садист[63 - В
1951 году Луховицкий был уволен из органов госбезопасности по болезни. В 1955
году, когда началась реабилитация осужденных сотрудников РНИИ, выяснилось, что
Луховицкий применял запрещенные законом методы ведения следствия, зверски
избивал заключенных, лишал их сна и пищи, фальсифицировал протоколы допросов.
Он обвинялся Главной военной прокуратурой и в необъективном расследовании дела
Клейменова, «повлекшим наступление тяжелых последствий». Заместитель Главного
военного прокурора Терехов направил секретарю МГК КПСС Фурцевой специальное
письмо с просьбой привлечь Луховицкого к партийной ответственности, поскольку
судить его после указа Президиума Верховного Совета СССР об амнистии от 27
марта 1953 года нельзя. Приказом по КГБ от 21 апреля 1955 года Луховицкий был
уволен из органов госбезопасности уже не по болезни, а по фактам
«дискредитирующим высокое звание офицера». Пенсия этому заслуженному труженику
была снижена до 1400 рублей.].
И хотя Клейменов после долгих раздумий и советов с товарищами-сокамерниками
решил, что на предварительном следствии плести на себя небывальщину все равно,
очевидно, придется, такого мордобоя с первых минут допроса (атака Луховицкого
была рассчитана на ошеломление и полное подавление противника) не ожидал,
все-таки он – участник гражданской войны, ромбы в петлицах. И как бы ни готовил
себя Иван Терентьевич, – не рассвирепеть он не мог, а потому и был избит до
потери сознания, пришел в себя только после уколов фельдшера, едва дотащился до
камеры, лег пластом и не поднимался до следующего допроса. На следующий день,
16 декабря, Луховицкий показал Ивану Терентьевичу признания Рубинчика и
Лангемака и спокойно объяснил, что дело его безнадежно, если он не облегчит
своей участи чистосердечным признанием. А потом так же спокойно сказал, в чем
конкретно надо признаться. А признаться надо было в том, что в антисоветской
организации в Берлинском торгпредстве он, Клейменов, состоял и сам завербовал в
нее Киселева, Сердюкова и Тулупова. Надо признаться и в том, что в организации
этой состояли Александровы – Леонтий и Степан, Алексей Хазов, Лазарь Газарх,
Иосиф Зенек...
– Впрочем, Зенека можно и не писать, – сказал Луховицкий. Потом подумал и
добавил: – Нет, напиши на всякий случай...
Клейменов даже удивился, почему следователь вздумал пожалеть Зенека. Он не знал,
что Иосиф Яковлевич еще месяц назад был приговорен к расстрелу и его уже не
было в живых, как и Рубинчика, которому обещали жизнь за «чистосердечное
признание» и клевету на того же Клейменова.
И еще надо признаться в том, что в РНИИ тоже была антисоветская организация и в
организации этой он, Клейменов, установил «контрреволюционную связь» с
Лангемаком и от него узнал, что в организацию эту входят Валентин Глушко,
Сергей Королев, Юрий Победоносцев и Леонид Шварц[64 - Сотрудник РНИИ Леонид
Эмильевич Шварц, один из авторов снаряда знаменитой «катюши», не был
репрессирован, как и Юрий Александрович Победоносцев. Шварц погиб при
исполнении служебных обязанностей в авиационной катастрофе в 1944 году.].
Возвратившись в камеру, Иван Терентьевич вновь и вновь вспоминал все детали
допроса и подумал, что Луховицкий даже не спросил, в чем же конкретно
заключалась его «контрреволюционная связь» с Лангемаком, и что это вообще за
связь. Лангемак был его заместителем и «связь» у них была ежедневно. Это же
замечательно: тем абсурднее будет выглядеть на суде все обвинение!
Следователь Георгия Эриховича Лангемака 28-летний младший лейтенант Михаил
Николаевич Шестаков[65 - Старший помощник Главного военного прокурора П. Лепшин,
занимавшийся реабилитацией Г.Э. Лангемака, писал 7 января 1956 года в Комитет
партийного контроля при ЦК КПСС: «...считаю, что за фальсификацию обвинения
против Лангемака Шестаков должен понести партийную ответственность». Как
объяснили юристы, судить его было бесполезно ввиду истечения срока давности
преступления.] был, очевидно, еще не столь опытен и искусен, как его коллега
Луховицкий, и с Лангемаком ему пришлось крепко повозиться: Лангемак упорно
отказывался признать себя виновным хоть в чем-то. Только на двенадцатый день,
уже теряющий связь событий и временами впадающий в состояние динамического
беспамятства, когда он мог ходить, сидеть и говорить, находясь в то же время
как бы за порогом мысли, Лангемак подписал заявление о том, что он «решил
|
|
