посол своему правительству; однако необходимо быть настороже, заключал он, зная 
коварство всех Сфорца, хотя бы настоящий момент и не требовал от миланского 
регента особенной злодейской решимости, поскольку природа, по-видимому, взялась 
ему помогать. Кончина племянника, здоровье которого ухудшилось, представлялась 
скорой и неминуемой, и осталось распространять и поддерживать славу регента 
Моро как мудрого и справедливого правителя, чтобы внезапное возмущение народа 
ему не препятствовало.

По приказанию своего господина, давшего общую идею аллегории, Леонардо сделал 
рисунок, а ученики перевели его на большую холстину и исполнили в красках с 
обыкновенной при украшении праздников грубостью. Большое старание здесь ни к 
чему: по миновании надобности картине, свернутой, будто какая-то негодная, 
износившаяся занавесь, дадут прозябать и пылиться в чулане, где вещи исчезают 
как бы сами собой с течением времени. А жаль, поскольку мгновенная 
изобретательность и фантазия в таких произведениях проявляются наилучшим 
образом. Тем более Мастер не доверяется полностью ученикам, а при частых 
набегах, отрываясь от других дел, на ходу вносит изменения в первоначальную 
композицию, распоряжаясь как полководец.

Итак, Зависть протягивает регенту пару очков, означающих проницательность, 
Справедливость держится поблизости, Петух же, эмблема герцога Джангалеаццо и 
его воплощение, встревожен появлением стаи Волков, то есть французов, как и 
герцогиня Изабелла – Голубка. Однако Благоразумие спешит им на помощь, в одной 
руке держа Змею, эмблему Сфорца-Висконти, а в другой – Метлу.

Имея в виду, что празднества в Павии предполагались по случаю торжественной 
встречи Нового Кира, иначе говоря, французского короля Карла Восьмого, о чем в 
свое время пророчествовал доминиканец, назвавшийся учеником фра Джироламо 
Савонаролы, Моро своею метлой предупреждает французов, чтобы протекли сквозь 
Ломбардию, как вода через сито, иначе их выметут, как шелуху какую-нибудь.

Опасаясь, что после кончины тяжко болевшего герцога Джангалеаццо король Неаполя,
 его тесть, станет отстаивать наследственные права малолетнего внука, Моро, 
желая предупредить события и действуя через миланских послов, нарочно возбудил 
военные амбиции короля Карла, разрешив ему переход через Ломбардию; поддерживая 
решимость короля вернуть Неаполь Анжуйскому дому, Моро обрисовал также 
возможность дальнейшего движения в Турцию к гробу господню. Считается, что 
таким образом Моро позволил французам проторить дорогу в Италию и отсюда все ее 
несчастья. Оспаривая подобные обвинения, Моро указывал, что другие не поступают 
иначе и что в этой стране не осталось простаков, рассчитывающих на собственные 
силы. Флорентийскому послу Моро сказал:

– Вот вы все твердите мне об Италии, а между тем я ее никогда не видел. Так 
можно ли погубить то, что ни увидеть нельзя, ни даже представить как целое?

В самом деле, составленную из многих больших и малых государств, соперничающих 
или воюющих между собою, вступающих в союзы и лиги, возникающие внезапно и так 
же распадающиеся, чтобы восстановиться в другом составе, Италию следует 
признать несуществующей или заранее предназначенной к гибели, тем более 
некоторые, в целях собственной выгоды причиняя ей какой-нибудь вред, выступают 
под видом ее защитников. Так, кардинал делла Ровере, впоследствии папа Юлий 
Второй, получивший название гонителя варваров, тогда готов был согласиться с 
пришествием сатаны, чтобы причинить неприятность папе Александру Шестому Борджа.
 Конечно, тот родом испанец и заботился исключительно о своем кошельке и 
развлечениях самого гнусного рода, но означает ли это, что следует передаваться 
французам? Между тем точно так же поступают частные лица. Когда Моро впустил 
короля в Ломбардию, в его свите находился флорентиец Джулиано Сангалло, о 
котором прежде упоминалось в связи с его оценкой Коня. Этот покинул Флоренцию 
после смерти Великолепного Медичи от огорчения, а теперь, пользуясь оказией в 
виде французского войска, желал возвратиться туда. Так что одному – папский 
престол, другому – друзья и родительский очаг; но кого заботит Италия?

Между тем, хотя в конце августа созревают персики и другие плоды земледелия, 
требующие приложения рук, и тут не до праздников, многие прибыли из сельской 
местности исключительно чтобы приветствовать короля, в то время как горожане 
уже две или три недели развлекались ожиданием и подготовкой торжеств, для чего 
здесь находились Леонардо с учениками и другие живописцы и всевозможные мастера.
 И вот теперь все эти люди толпились на улицах, а наиболее отважные взобрались 
на крыши домов. Те же, кому было хорошо видно из окон, теснясь и приминая 
лучшее и дорогое платье, выглядывали оттуда в нетерпении. Но прежде чем стало 
что-нибудь видно, слабый ветер принес как бы далекие раскаты грома или шум волн.
 После этого в свете закатного солнца наподобие морского смерча поднялся столб 
пыли; и уже затем на дороге, вьющейся посреди холмов, показалась голова змеи, 
призванной ужалить Италию. Но об этом мало кто догадывался, исключая наиболее 
проницательных историков, как Гвиччардини,[42 - Гвиччардини Франческо 
(1483–1540) – историк, уроженец Флоренции, автор знаменитого труда по истории 
Италии от 1492 до 1530 г.] хорошо научившихся пронизывать воображением прошлое 
и на основании такой воображаемой анатомии предсказывать будущее, – итальянцы 
больше расстраивались внешностью французского короля, от которой не того 
ожидали.