Обращаясь к одному из клира, чтобы другие этого не услыхали, Марко д'Оджоне 
сказал:

– Если Мастер, в то время как его служащие жалуются на дурное и недостаточное 
питание, зарабатывает громадные деньги и только посмеивается, когда говорит, 
что наилучшая пища для молодого человека – это его добродетели и усердие, он не 
иначе как скряга. Поэтому, покуда я здесь питаюсь вместе с монахами, я съедаю в 
каждую выдачу не менее чем за троих, так же поступает барсук, целую зиму 
остающийся в норе, сохраняя упитанность.

Как этот Марко преувеличивает скупость и расчетливость Мастера, другие 
преувеличивают его уверенность в себе и сознание превосходства; ведь совсем в 
ином свете показывается фигура Леонардо в рассказе миланского живописца Паоло 
Ломаццо, который, когда ослеп, занялся литературой и приобрел известность как 
историк искусства.

«Изумительнейший художник Леонардо да Винчи, написавший „Тайную вечерю“, придал 
Иакову Старшему и Иакову Младшему такую красоту и такое величие, что, пожелав 
сделать Христа, несмотря на все искусство, не мог для него найти достаточную 
полноту совершенства. Придя в отчаяние, он решил посоветоваться с Бернардо 
Зенале, тот сказал ему:

– О Леонардо, ошибка, допущенная тобой, так велика и такого свойства, что никто,
 кроме бога, не может помочь тебе. Не в твоей власти и не во власти других 
людей найти большую божественность и красоту, чем божественность и красота, 
которую ты придал Иакову Старшему и Иакову Младшему. Нужно примириться с этим: 
пусть Христос остается несовершенным, потому что ты не сделаешь настоящего 
Христа рядом с такими апостолами.

Леонардо так и поступил, как в этом можно убедиться еще и теперь, хотя картина,
 – добавляет Ломаццо, – совершенно разрушена».

Зенале, проживший более девяноста лет, исполнял должность соборного архитектора,
 можно сказать, до последнего вздоха: он родился, когда еще здравствовал 
Томмазо Мазаччо, работавший в знаменитой капелле церкви св. Духа, а умер спустя 
шесть лет после Леонардо. О нем Леонардо отзывался как о редкостном 
рисовальщике, в то же время надо признать юношескую чувствительность Бернардо 
Зенале к новизне, хотя бы в настоящем случае его суждение кому-нибудь покажется 
простоватым и не отвечающим философской утонченности, какой Мастер требовал и 
ожидал от рассматривающих его произведения. Кроме того, возможно, что не 
отчаяние его охватило, когда он обращался к Бернардо за советом, – если вся эта 
история не выдумана Паоло Ломаццо, – но тут мы видим обычное его притворство. 
Что же касается дела по существу, а именно незаконченности фигуры Иисуса, то 
при поэтическом даровании этого Паоло ему трудно полностью доверять, поскольку 
из-за недостатка зрения он больше полагался на фантазию и рассказы других людей.
 К тому же незаконченность Леонардо особого рода, как это рассматривалось 
применительно к «Волхвам», сохраняющимся у флорентийских Бенчи в их 
гардеробной: будто бы Мастер использует неизвестный состав, растворяющий 
поверхность готового произведения, раскрывая – вместе с окном, на котором 
обрисовывается нежнейший, не полностью определившийся контур головы Иисуса, – 
метафорическое окно незаконченности.




65


Итак, живописец, смотри хорошенько на ту часть, которая наиболее безобразна в 
твоей особе, и своим ученьем сделай от нее хорошую защиту, ибо если ты 
скотоподобен, то и фигуры твои будут казаться такими же неосмысленными. И 
подобным же образом каждая часть, хорошая или жалкая, какая есть в тебе, 
обнаружится отчасти в твоих фигурах.

– Как око бури просвечивает сквозь кристалл, так, поместившись в апостолах, 
просвечивают правильные тела, которые описаны в геометрии древних вместе с их 
качествами, – говорил, обращаясь к Мастеру, начитанный в философии камердинер 
Джакопо Андреа Феррарский. – Тщательно и терпеливо подражая природе, ты создал 
произведение возвышенное, тогда как другие пребывают мыслию на небесах, но в их 
произведениях видна смертная скука. Твои же апостолы бодрствуют и горячатся, 
так что, приближаясь к картине, поначалу видишь подобные бурям, случающимся в 
безоблачном небе, движение и свет. И, еще не уяснив их причины, зритель бывает 
охвачен воодушевлением.

Джакопо Андреа устанавливал стекло, отдалившись настолько, чтобы через него 
картина была видна целиком, и обводил границы такого намного уменьшенного 
изображения. Получался прямоугольник, длинная сторона которого вдвое превышала 
короткую, а в пересечении диагоналей оказывалась голова Иисуса. Хотя между 
преступниками наиболее опасны ворующие изобретения и всевозможные остроумные 
выдумки, тщеславие побеждает предусмотрительность, и ставшим вокруг монахам и