ведет amor intellectualis, не только констатация единства мира, но и страстное 
желание раскрыть это единство, получить стройную концепцию мироздания, и вместе 

с тем к ней ведет внимание к отдельным диссонирующим аккордам, к парадоксальным 

результатам, и понимание, что без иих мир опустошается и сводится к 
геометрической схеме.

Почему именно в музыке Эйнштейн нашел нечто адекватное романтизму науки?

Здесь нужно еще раз подчеркнуть, что речь идет о романтизме. О романтизме, как 
атрибуте философии, науки и искусства, обращенных к реальности, к бытию. Именно 

так понимал романтизм Гегель. Для него прекрасное - то, что соединяет дух и 
бытие, эстетическая концепция Гегеля глубоко онтологична. В сущности фраза: 
"все 
действительное прекрасно" - с некоторыми оговорками соответствовала бы 
гегелевской философии, хотя и не в такой мере, как "все действительное разумно".


В первом томе "Эстетики" Гегель говорит о противопоставлении всеобщего и 
особенного. "В абстрактной форме - это противоположность между всеобщим и 
особенным, фиксированными для себя, как противостоящие друг другу силы. Более 
конкретно она выступает в природе как противоположность между абстрактным 
законом и полнотой единичных своеобразных для себя явлений" [27].

Рассудок, продолжает далее Гегель, не может выйти за пределы такой 
противоположности. За ее пределы выходит разум. Но истина, соединяющая 
единичное 
и абстрактное, должна быть открыта в чувственной форме. В этом - смысл 
искусства, которое "призвано раскрывать истину в чувственной форме, изображать 
указанную выше примиренную противоположность" [28].

27 Гегель. Эстетика, М., 1968, т. 1, с. 59.
28 Там же, с. 61.


Наука легко находит реальные эквиваленты таких дефиниций. Определение бытия, в 
его отличии от логической или геометрической схемы, включает указанные 
примиренные аспекты. Иногда наука еще не может найти экспериментально 
проведенную однозначную форму примирения абстрактного понятия и заполняющего 
его 
единичного. Такая ситуация - об этом уже было сказано

648

не раз - складывается сейчас в проблеме заполнения мировой линии единичными 
ультрамикроскопическими событиями. В подобных случаях сенсуальная, 
восстанавливающая единство единичного и всеобщего душа искусства становится 
особенно близкой поискам научной истины. Разумеется, близость здесь безотчетная.
 
Если в музыке душа, по словам Лейбница, безотчетно погружается в вычисления, то 

в науке душа подчас столь же безотчетно музицирует.

Почему именно музицирует? Почему именно музыка оказывается здесь такой близкой 
скрытым импульсам научной мысли? Скрытым, заметим, даже для самою мыслителя.

Здесь нужно вернуться к понятию романтической формы искусства. Гегель говорил, 
что классическое искусство подчиняет конкретное абстрактному канону. 
"Романтическая форма искусства вновь снимает завершенное единство идеи и ее 
реальности и возвращается, хотя и на более высоком уровне, к различию и 
противоположности этих двух сторон..." [29]

Здесь чувственное и единичное уже не подчинено нивелирующей абстракции. Такая 
эмансипация реализуется в живописи, в музыке и в поэзии. Музыка, по словам 
Гегеля, освобождает восприятие мира от пространственной формы. "Это самое 
раннее 
одухотворение материи доставляет материал для выражения тех интимных движений 
духа, которые сами еще остаются неопределенными, и дает возможность сердцу 
полностью отразиться в этих звуках, прозвучать и отзвучать во всей шкале своих 
чувств и страстей" [30].

29 Там же, с. 84.
30 Там же, с. 94.


Разумеется, наука не может выразить шкалу своих чувств и страстей (а они 
присущи 
науке!) в форме одухотворения материи и освобождении ее от пространственного