индивидуальное и сенсуальное постижение "внеличного мира". Эстетика науки 
включает стремление понять мир в его единстве, понять единство бесконечного 
мира 
в данном конкретном, видимом и осязаемом элементе мира. Каковы истоки такой 
психологической настроенности Эйнштейна - трудно сказать. Но, несомненно, в их 
числе - Достоевский как итог и воплощение художественной литературы XIX в. 
"Клейкие листочки" - их несомненная реальность - возвращают познание от 
неприятия мира и его гармонии к апофеозу мира. Конечно, Достоевский не дошел до 

апофеоза неевклидовой геомет-

601

рии мира. Иван Карамазов отринул ее. Но остались "клейкие листочки", которые 
возвращают мысль и чувство человека к поискам такой гармонии и ведут от 
"философии ужаса" к "философии удивления". Удивления, направленного на "клейкие 

листочки", на красоту мироздания, указывающую на реальность космической, 
парадоксальной, неевклидовой, но реальной гармонии. У Достоевского "клейкие 
листочки" сочетаются с его глубоким парадоксальным рационализмом, со 
стремлением 
к рациональной гармонии, стремлением болезненным, трагическим, наталкивающимся 
на тяжелые противоречия, но крайне интенсивным. Таким же было стремление 
Эйнштейна к рациональной неевклидовой гармонии космоса, неотделимой от 
микрокосма, не нивелирующей микрокосм, а выводящей из его clinamen свои законы.

Какой ответ дает наше время на "вопрос Эйнштейна" и на "вопрос Достоевского"? 
На 
вопрос о космической гармонии и на вопрос о социальной гармонии? Сейчас еще нет 

единой и непротиворечивой теории космоса и микрокосма. Но уже видны пути, 
ведущие к такой теории. И видны пути, ведущие человечество к моральной гармонии,
 
не игнорирующей судьбы каждой человеческой личности. Как связаны вопрос 
Эйнштейна и вопрос Достоевского и как связаны ответы на эти вопросы? Прежде чем 

осветить указанную связь в ее современной форме, вернемся к проблеме гармонии 
бытия у Достоевского.

Достоевский чувствует, что абсолютная гармония, "осанна", "вселенная без 
происшествий" - лишена реального бытия. С другой стороны, он чувствует (именно 
чувствует, с колоссальным напряжением морального самосознания), что гармония, 
допускающая мучения индивидуума, не может быть подлинной гармонией. Наиболее 
острые апории рациональной гармонии бытия - моральные. Во-первых, из 
вселенского 
ratio, из логики, из интеллекта постигающего это ratio, не вытекают моральные 
запреты, для разума - "все дозволено". Во-вторых, любая логически обоснованная 
гармонизация мира не устраняет того, что было, не исправляет содеянного зла, не 

может его зачеркнуть, вернувшись для этого назад. Какова судьба этих апорий 
разума в наше время, в ее зависимости от неклассической науки? Иначе говоря, в 
каком направлении меняются эти апории под влиянием современной науки?

602

Конечно, их судьба зависит от стиля науки лишь в некоторой ограниченной мере. 
Но 
эта зависимость существенна, она указывает на роль идей Эйнштейна в выходе из 
традиционных коллизий познания и морали, коллизий, которые решались не только в 

романах Достоевского, но и во всей художественной литературе XIX в. Если наука 
меняет логические нормы, если она металогична, если она включает более или 
менее 
интуитивные прорывы в будущее, если прогноз становится существенным и явным 
элементом научного творчества, то отношение науки, логики, интеллекта к 
моральным нормам меняется. Такие эпизоды истории современной науки, как 
колебания Эйнштейна перед началом ядерных экспериментов, приведших к атомной 
бомбе, как колебания Жолио-Кюри после реализации некоторых аналогичных 
экспериментов, характеризуют очень глубокое преобразование связи между поисками 

научной истины и моральными запретами. Для современного ученого "все 
дозволено!" 
означает в числе прочего перспективу уничтожения самой науки, как и других 
фарватеров цивилизации. Интуитивное, полуинтуитивное или более или менее 
логически упорядоченное озарение прогнозируемых путей "внешнего оправдания" 
концепции обязательно включает прогноз воздействия на цивилизацию и моральные 
критерии для оценки и выбора дальнейших путей исследования. Здесь неизбежны 
раздумья о моральной ценности разума, исключающие "все дозволено!"