оторванного от общества, казалось его абсолютным предикатом.

Такой тенденции противостояла другая. Уже в XVI в. Джордано Бруно считал 
реальное бытие тел зависящим от существования бесконечного космоса. В следующем 

столетии эта мысль, как мы знаем, получила воплощение в философии Спинозы. Она 
воплотилась не только в натурфилософские концепции. Спиноза говорил о 
постижении 
истины как о важнейшей компоненте духовного бытия. Философия Спипозы отражалась 

в мировоззрении Эйнштейна в большей степени, чем какая либо другая фило-

590

софская система. Вслед за Спинозой Эйнштейн видел в поисках истины выход в 
надличное, заполняющий сознание и придающий ему истинное духовное бытие. Вслед 
за Спинозой он связывал поиски истины с поисками добра, с моральным 
самосознанием человека.

Попытаемся рассмотреть ближе приведенное очень глубокое замечание Эйнштейна о 
цели творчества Достоевского: "обратить наше внимание на загадку духовного 
бытия..."

При всем значении темы страдания, о которой Салливэн говорил как об основной 
теме Достоевского, главной для писателя была онтологическая проблема, проблема 
бытия. Проблема страдания и смерти была вторичной, производной, как и проблема 
морали. Страх смерти никогда не имел для Достоевского такого значения, какое он 

имел для Толстого. Достоевского поглощала не перспектива небытия - здесь он, 
вероятно, воспринимал формулу Эпикура не только логически, но и как ощущение, - 

его интересовала реальность индивидуального бытия. Если освободить помыслы 
Раскольникова, Ставрогина, Ивана Карамазова от того, что их разделяет, 
останется 
напряженный, доведенный до границ разума, позже до безумия, вопрос: "Живу ли 
я?", "Реально ли мое индивидуальное бытие?" Вопрос этот в известном смысле 
обратный по отношению к сомнениям в реальности внешнего мира. Обратным 
оказывается по отношению к агностицизму и ответ Достоевского. Критерий 
реальности индивидуального, внутреннего бытия - автономия индивидуума, его 
эпикуровское clinamen, его неподчинение макроскопическому бытию, начиная с 
"возвращаю билет" Ивана Карамазова и до выключения моральных критериев у 
Ставрогина. И у каждого из героев - пародирующий его мысли адепт 
вседозволепности: у Карамазова - Смердяков, у Ставрогина - Петр Всрховенский. 
Эти последовательные штирнерианцы демонстрируют исчезновение индивидуального 
бытия при его изоляции от мира. Историко-философские и историко-научные 
аналогии 
здесь напрашиваются довольно естественно. Ведь и у Эпикура clinamen имеет смысл 

лишь в координатах внешнего мира, а в современной физике свойственные ей 
clinamen происходят в пространственно-временном континууме. У Достоевского 
реальность индивидуального бытия в здесь-теперь доказывается его связью с 
другими индивидуумами (реальность пространства) и с другими мгновениями 
(реальность времени), ведь сам термин духовное бытие констатирует спинозовское 
мышление как атрибут реальности: мысль включает прошлое и будущее в теперь.

591

Таким образом, проблема бытия у Достоевского - это не проблема связки между 
субъектом и предикатом, а проблема самого понятия бытия не в смысле "Буцефал - 
лошадь", а в смысле "Буцефал есть!". Система отношений человека к людям, к 
современникам и к их будущему, иначе говоря, область моральных критериев 
обладает для Достоевского и для Эйнштейна онтологическим значением. И 
неподвижная, жесткая система критериев и "все дозволено", т.е. аморальный 
изоляционизм, - уничтожают реальность духовного бытия.

В этой связи следует вернуться к тому, что было сказано в главе "Бессмертие 
человека" о независимости моральных норм от выводов науки и независимости 
научных выводов от моральных критериев. К замечаниям Эйнштейна в беседе с Мэрфи 

прибавим следующие строки из письма Соловину:

"То, что мы называем наукой, преследует одну-единственную цель: установление 
того, что существует на самом деле. Определение того, что должно быть, 
представляет собой задачу, в известной степени независимую от первой: если 
действовать последовательно, то вторая цель вообще недостижима. Наука может 
лишь 
устанавливать логическую взаимосвязь между моральными сентенциями и давать 
средства для достижения моральных целей, однако само указание цели находится 
вне 
пауки" [18].