В реплике Эйнштейна "Если все это правильно, то здесь - конец физики" есть одна 

мысль, может быть, самая поразительная. Эйнштейн думает, что точка зрения Бора 
- 
конец той физики, которая до сих пор существовала, по не исключает точки зрения 

Бора, считает ее в принципе допустимой ("если все это правильно..."). В этом 
выражается смелость мысли, дошедшей до сомнений в стержневой идее собственного 
творчества и в стержневой идее существовавшей до сих пор науки. В этом 
выражается понимание допустимости, возможности и, более того, красоты ("высшей 
музыкальности") теории, антипатичной мыслителю, угрожающей его научному идеалу. 

В последнем счете в такой предельной толерантности выражается исчезновение 
всего 
личного вплоть до личного идеала науки перед лицом объективного, внеличного. 
Эйнштейн был предан классическому идеалу - картине мира, в которой 
взаимодействия частиц абсолютно точным образом объясняют все происходящее в 
мире. Но еще больше Эйнштейн был предан объективной истине. Перефразируя 
Аристотеля, он мог бы сказать: "Ньютон мне дорог, но истина дороже". Разумеется,
 
"Ньютон" был бы в этом случае не символом конкретной ньютоновой механики, а 
символом классической гармонии, "механики типа ньютоновой"; можно было бы 
вместо 
имени Ньютона поставить имя Декарта или Спинозы. Эйнштейн пользовался именем 
Ньютона как символом классического идеала науки. Он говорил о "программе 
Ньютона" (все определяется взаимодействием тел) и о "программе Максвелла" 
(движение тела определено в каждой точке полем, действующим на это тело) как о 
стержневых программах физики. Но он может уплатить и эту цену за объективное 
знание. И здесь вспоминаются приведенные в эпиграфе главы "Броуновское 
движение"

529

слова Роберта Майера (такие реминисценции неизбежны, потому что Эйнштейн - это 
итог и синтез всего бессмертного, живого, антидогматического, что было в 
истории 
науки): "...Природа в ее простой истине является более великой и прекрасной, 
чем 
любое создание человеческих рук, чем все иллюзии сотворенного духа".

Вспомним многозначительную фразу Эйнштейна в письме к Соловину: "...Нельзя 
игнорировать, что тела, с помощью которых мы измеряем предметы, воздействуют на 

эти предметы", а также вывод: "Если не грешишь против разума, нельзя вообще ни 
к 
чему прийти".

Сопоставив ее с репликой по поводу теории Бора, можно прийти к заключению: 
Эйнштейн не исключал ограничения "классического идеала". Если при этом 
"исчезает 
физика", то слово "физика" означает здесь не возможность объективной картины 
мира вообще, а физику в духе "программы Ньютона" и "программы Максвелла".

Отношение к квантово-статистическим идеям у Эйнштейна было крайне сложным, но в 

целом оно укладывалось в реплику, о которой вспоминал Бор. Он видел связь этих 
идей со своими работами, видел в них угрозу физике, ждал разрешения этого 
кризиса от дальнейших исследований и надеялся найти за кулисами этих законов 
динамические законы, определяющие не вероятности процессов, а самые процессы 
так, как это было в классической термодинамике.

Теория до Бройля могла внушить надежду на подобное нестатистическое объяснение. 

Сейчас ретроспективно мы видим в электромагнитных волнах нечто напоминающее 
волны вероятности. В первой четверти века, напротив, хотели свести 
статистические закономерности движения частиц к динамическим - хотя бы к 
существованию волн, управляющих движением частиц. Аналогия между волнами де 
Бройля и электромагнитными волнами способствовала восприятию новой теории и 
вместе с тем наталкивала мысль на признание реальности "волн материи". Фотоны 
как-то связаны с электромагнитными волнами, как именно - об этом трудно было 
что-либо сказать. Но предполагали, что электромагнитные волны представляют 
собой 
изменения напряженности "реального" поля. Волны де Бройля, по-видимому, тоже 
должны считаться распространяющимися колебаниями некоторого "реального" поля. 
Но 
эти надежды и соответствующие гипотезы быстро уступили место идее "волн 
вероятности".

530