постулаты о движении электронов по орбитам без излучения были примером подобной 

интуиции.

Понимание этой интуиции, оценка, которую Эйнштейн дал в те годы теории Бора, 
проливают свет на самые основные черты и стиль эйнштейновской мысли. Симпатии 
Эйнштейна отнюдь не принадлежали новой теории, ее характер противоречил тому, 
что Эйнштейн считал идеалом физики. В 1961 г. в Москве, в Институте физических 
проблем, Нильс Бор вспоминал первую реакцию Эйнштейна на боровскую модель атома.
 
Эйнштейн сказал: "Что же, все это не так далеко от того, к чему мог бы прийти и 

я. Но если все это правильно, то здесь - конец физики" [2].

1 Эйнштейн, 4, 275.
2 См.: Наука и жизнь, 1961, № 8, с. 77.


Даже в устах Эйнштейна эта реплика поражает своей емкостью - обилием, общностью 

и глубиной содержащихся в ней мыслей: "Все это не так далеко от того, к чему 
мог 
бы прийти и я". Квантовая теория подвела физику к


518

новой картине движения электронов в атоме. Картина эта оказалась парадоксальной.
 
Эйнштейн увидел или интуитивно почувствовал, что объяснение парадоксальных 
постулатов Бора приведет к еще более общим парадоксам, что они сломают или 
ограничат ту идеальную, стройную и рациональную картину мира, которая 
просвечивала через строки философских трактатов Декарта и Спинозы, получила 
мощную опору (но вместе с ней чуждые такой картине абсолюты) в механике Ньютона 

и в конце концов приобрела гармоничную форму в теории относительности Эйнштейна.
 
Разработка такой картины была для Эйнштейна сущностью физики. Поэтому он 
говорил 
о теории Бора: "Если все это правильно, то здесь - конец физики". В годы, когда 

модель атома Бора обсуждали с самых различных сторон (например, со стороны ее 
применимости к атомам, более сложным, чем атом водорода), Эйнштейн увидел в 
новой теории гораздо более общую и глубокую черту - крушение или по крайней 
мере 
ограничение того идеала, который в глазах творца теории относительности был 
опорой самого существования физики.

Бора, напротив, в теории фотонов и в его собственных конструкциях привлекала 
именно эта тенденция, нарушающая строгие каноны классического идеала. Его 
интуиция непосредственно вела не к разрушению классического идеала, а, если 
можно так выразиться, к смягчению и размыванию тех очертаний, в которых он был 
воплощен. Бора недаром называют мастером полутени - "Рембрандтом физики", имея, 

впрочем, в виду позднейшие идеи, размывавшие строгий и точный рисунок 
классической пауки. Можно было сопоставить Бора и с теми художниками начала XIX 

столетия, которые вслед за Гойей отказались от унаследованного от двух прошлых 
столетий идеала ясности в живописи.

В двадцатые годы постулаты Бора - существование дискретных разрешенных орбит и 
отсутствие излучения у движущихся по таким орбитам электронов - перестали 
считаться парадоксальными. Была создана новая общая теория, в свете которой 
постулаты получили рациональное объяснение. Зато самая теория была более 
парадоксальной, чем все ранее известное науке. Исходным пунктом этой новой 
конструкции оказалась не дуалистическая - волновая и вместе с тем 
корпускулярная 
- природа света, а противоречивая в таком же смысле природа электрона.

519

В двадцатые годы кризис квантовой физики, выразившийся в длительных и весьма 
мучительных поисках более общей теории, из которой бы вытекала модель атома 
Бора, закончился серией открытий, начавших новую эпоху в физике. В 1923-1924 гг.
 
Луи де Бройль ввел в физику совершенно новое понятие волн материи. Движение 
материальной частицы - электрона - связано с неким волновым процессом. Электрон 

может обращаться по такой орбите, на которой укладывается целое число воли. Это