Орлов с жаром рассказывал Давыдову о своих занятиях и прожектах. Но, слушая 
старого друга, Денис Васильевич невольно чувствовал какую-то обреченную 
безвыходность его теперешних увлечений. Душа Михаила Федоровича устремлялась, 
конечно, совсем к другому, к чему все пути покуда были напрочь закрыты...

В эту осень Денис Васильевич, истосковавшийся, как сам он говорил, по «пище 
духовной», внимательно просматривал вышедшие без него номера московских и 
петербургских журналов, с великим удовольствием зачитывался только что 
появившейся искрящейся живым добродушно-лукавым малороссийским юмором книгой 
молодого, еще неведомого ему писателя Николая Гоголя «Вечера на хуторе близ 
Диканьки». И одновременно впервые собирал воедино и готовил к изданию рукопись 
своих стихотворений.

6 декабря 1831 года оттепельная, сумрачно-слякотная Москва, будто солнышком, 
осветилась приездом Пушкина. Он прибыл пущенным не так давно велосифером, или: 
поспешным дилижансом, тащившимся из Петербурга до Белокаменной по непогоде пять 
суток, и остановился у своего доброго приятеля Нащокина, который к этой поре из 
Большого Николо-Песковского переулка перебрался в Гагаринский переулок в дом 
Ильинской. На новой квартире Павла Воиновича, человека ума необыкновенного и 
доброты несказанной, впрочем, было все то же самое, что и на старой, — в полном 
соответствии с его широко распахнутою холостяцкой натурой и постоянными 
переходами от «разливанного моря» к полной скудости, доходившей до того, что 
приходилось топить печи мебелью красного дерева. Атмосферу этого жилища Пушкин 
живописно обрисовывал в письме жене:

«...Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом 
идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты,
 стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный ход. Всем до него 
нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет, угла нет свободного 
— что делать?..»

В этом шумном и дымном бедламе Давыдов и разыскал Пушкина буквально на 
следующий день по его приезде. Александр Сергеевич был душевно рад встрече и 
тут же вручил старому другу экземпляр «Повестей Белкина», отпечатанных 
незадолго перед тем в типографии Плюшара, сопроводив его своею простою и доброю 
надписью. Хотя и не без труда, они все же отыскали укромный уголок в 
безалаберной нащокинской квартире, где смогли уединиться от всевозможных гостей 
и просителей и более-менее спокойно поговорить.

Александр Сергеевич живо интересовался польской кампанией, расспрашивал дотошно 
о военных действиях, об умонастроениях в войсках, о лозунгах повстанцев, о 
Дибиче, о Паскевиче... Ему к сердцу, конечно, пришелся искренний восторг 
поэта-партизана по поводу стихов «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина»,
 написанных по следам последних событий.

— А князь Вяземский меня, как сказывали, за эти стихи резко порицает, — с 
печалью молвил Пушкин. — Толкует, что коли я решился быть поэтом событий, а не 
соображений, то почему бы мне теперь, после прославления взятия Варшавы, не 
воспеть графа Алексея Орлова за его победы Старо-Русские[55 - Летом 1831 года 
войсками под командованием графа Алексея Орлова и при личном участии Николая I 
были жестоко подавлены холерные бунты в военных поселениях под Старою Руссою.] 
или Нессельроде за подписание мира... А вот Чаадаев, хотя и известен своим 
всесветным скептицизмом, меня, наоборот, хвалит за те же стихи. — Александр 
Сергеевич достал письмо, писанное по-французски, и привел из него несколько 
строк: — «Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда вы не 
доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, 
наконец, угадали свое призвание...» Кого слушать? — отложив письмо, с грустной 
улыбкой спросил Пушкин. — Ох уж эта республика словесности! За что казнит, за 
что милует?.. И все же вам, Денис Васильевич, в сей ситуации я особо 
признателен. Ваше мнение как непосредственного участника польских дел для меня 
воистину дороже всех прочих мнений, — и крепко и порывисто, как когда-то в 
юности, сжал руку Давыдова.

Потом он рассказал о том, что совершенно счастлив своею семейной жизнью, что 
жена его — прелесть, единственная радость и утешение. Поделился и важною для 
себя новостью: волею царя три недели назад он определен на службу в 
Государственную коллегию иностранных дел с тем, чтобы лишь числиться при месте 
и свободно заниматься розыскною работою в архивах и собирать материалы для 
большого, задуманного им труда «История Петра Великого».

— Ну что же, радуюсь за вас, Александр Сергеевич, что император наконец-то явил 
вам и свою милость, — сказал Давыдов. — Давно пора!

— Цену сей милости я знаю, — ответствовал Пушкин с тою же невеселой улыбкой. — 
Поначалу кнут державный на мне испробован — не помогло. Теперь надежды 
возлагаются на высочайший пряник. Авось он мне к зубам придется. Однако, как 
молвится, поживем — увидим...

— А я-то уж грешным делом подумал, не изменилось ли что в характере и