Все эти во многом случайные совпадения, но умело использованные и 
преподнесенные, произвели немалое впечатление не только на правительство, но и 
на русское общество. Пушкин и Жуковский откликнулись на эти события звучными 
стихами. Так Паскевич оказался увенчанным не только необычайно щедрыми 
монаршьими милостями, но и пышными поэтическими лаврами первых певцов России...

Денис Васильевич искренне радовался завершению нелегкой кампании. Она для него 
прошла успешно. Николай I, наказав Польшу за возмущение, отняв у нее 
конституцию, дарованную ей в свое время Александром I, и переведя Царство 
Польское на общее положение всех прочих российских губерний, торжествовал 
победу и не скупился на награды. Во всяком случае, боевые заслуги Давыдова были 
уважены на этот раз, как, пожалуй, ни в одну прежнюю войну. Кроме ордена Анны 
1-го класса, врученного ему за взятие Владимира-Волынского, он за упорный бой у 
Будзинского леса, где ему, кстати, вновь пришлось скрестить оружие с известным 
еще по 1812 году противником — польским генералом Турно, получил чин 
генерал-лейтенанта; «за отличное мужество и распорядительность» во время 
горячего сражения у переправ на Висле Давыдову был пожалован орден св. 
Владимира 2-й степени; и к этому за всю польскую кампанию еще прусский знак 
отличия «Virtuti militari»[54 - «За военное достоинство».] 2-го класса.

Уезжая из армии, Денис Васильевич твердо знал, что закончил свою последнюю в 
жизни кампанию. Более воевать он не собирался. Взять снова в руки свою 
испытанную гусарскую саблю его теперь могла заставить лишь смертельная угроза 
любезному отечеству. Однако такой угрозы в обозримом будущем вроде бы, слава 
богу, не предвиделось.




Любовь и слава


Будьте честны, смелы и любите отечество наше с той же силой, как я любил его.

    Из наказа Д. В. Давыдова сыновьям

Вошедшая в мирную колею жизнь покатилась для Давыдова относительно ровно, без 
особых, уже давно привычных ему ухабов и рытвин.

В отставку он не вышел, продолжая числиться по кавалерии, однако вся служба его 
ограничивалась лишь ношением генерал-лейтенантского мундира. Военное ведомство 
его, к счастью, более не тревожило и ничем не докучало. Почти все свое время и 
внимание Денис Васильевич уделял теперь литературной работе и заботам по 
семейству. 13 ноября 1831 года он писал Закревскому из Москвы:

«У нас балы следуют за балами, концерты и все шумные удовольствия не 
прерываются. Я гляжу на них издали, ибо мой домашний спектакль, жена и дети, 
отвлекают меня совершенно от публичных спектаклей...»

Из друзей-литераторов в Москве в эту пору почти никого не было. Вяземский, 
недавно пожалованный царским указом в камергеры за деятельное участие по 
устройству Всероссийской промышленной выставки, жил с семейством большею частью 
в Остафьеве и в старую столицу наведывался редко. Баратынский, как сказывали, 
еще летом отправился в имение, отстоящее в 20 верстах от Казани, где 
намеревался провести и зиму. Пушкин с молодою женою окончательно переселился в 
Петербург...

Зато в Москве, как с радостью узнал Давыдов, еще с половины мая находился 
Михаил Орлов, которому наконец высочайше было разрешено покинуть калужскую 
деревню и переехать в первопрестольную. Теперь он жил на Малой Дмитровке в доме 
Шубиной. Денис Васильевич, конечно, поспешил навестить семейство старого своего 
приятеля.

Екатерину Николаевну он нашел хоть и несколько привядшей, но державшейся с 
прежней величественностью и строгостью. Михаил Федорович окончательно облысел, 
но это, как ни странно, отнюдь не портило его вида. Пожалуй, наоборот, 
совершенно обнаженный череп придал какую-то скульптурную законченность всей его 
атлетически-могучей фигуре, еще более подчеркнув и его красивые мужественные 
черты, и благородную осанку.

Натура Орлова была все тою же — кипучей и неугомонной. Энергия, клокотавшая в 
нем, искала выхода, и поэтому он неутомимо придумывал для себя всевозможные 
занятия. Михаил Федорович рассказал, что в деревенском уединении всерьез 
увлекся политической экономией и химией и даже изобрел новую химическую 
номенклатуру, отличную от общепринятой французской. Теперь он был одержим 
мыслью завести хрустальную фабрику, на которой думал производить средневековые 
стекла с картинами, кроме того, намеревался писать книгу о кредите и 
переустройстве финансов, для коей уже собрал горы справочного и статистического 
материала.