| |
по службе. Это окончательно убедило Дениса Васильевича, что новое начальство на
Кавказе никакого служебного продвижения родственнику смещенного
главнокомандующего давать не собирается. Чуть позже он с горечью посетует об
этом Закревскому:
«Не повезло! Что делать?.. Я к тому привык, все 14 кампаний, мною прослуженных,
основаны на неудачах, не против неприятеля, а относительно к приятелям...»
— Нам с тобою, брат Денис, один крест нести, — задумчиво сказал собиравшийся к
отъезду Ермолов. — Без меня эти резвые молодцы, зная доподлинно, что и ты у
государя не в чести в единой мере со мною, тебя намертво стопчут. Напиши-ка
рапорт по болезни, просись покуда на минеральные воды.
Денис Васильевич последовал этому разумному совету. Просьба его о лечении
кавказскими минеральными водами была рассмотрена с удивительной быстротою. На
нее тут же последовало соизволение нового главнокомандующего.
Проводив Ермолова, которому теперешним начальством не разрешено было даже
попрощаться с войсками из-за опасений неудовольствия солдат и офицеров, Давыдов
на какое-то время еще задержался в Тифлисе и убедился, что возня вокруг имени
Алексея Петровича не утихла даже с его отъездом из Грузии. По-прежнему
строчились кляузы и доносы на него, собирались любые материалы, которые хоть в
чем-то могли опорочить бывшего проконсула Иверии. Доходили слухи, что и в
Петербурге жандармское ведомство опрашивает с тою же целью всех приезжающих с
Кавказа.
Денис Васильевич не без желчи записывал по этому поводу:
«Когда впоследствии жандармские власти стали допрашивать прибывших в Петербург
грузин с намерением узнать от них что-либо, могущее послужить к большему
обвинению Ермолова, они отвечали: «Мы лишь за то были недовольны им, что он
говорил, что у грузин вместо голов — тыквы».
В эти же дни он написал гневную эпиграмму, обращенную к ретивым преследователям
Ермолова:
Гонители, он — ваш! Вам пляски и хвала!
Терзайте клеветой его дела земные,
Но не сорвать венка вам с славного чела,
Но не стереть с груди вам раны боевые!
Эта эпиграмма, прочитанная кому-то из близких друзей еще в Тифлисе, мгновенно
разлетелась по кавказским войскам и с невероятной скоростью распространилась по
всей России. Жандармскому столичному ведомству Бенкендорфа она была, во всяком
случае, известна менее чем через месяц после написания. Главным адресатом
эпиграммы и полицейские власти, и читающая публика справедливо посчитали
Николая I.
Хлесткое четверостишие это Денис Васильевич не убоится вставить в свое первое и
единственное прижизненное собрание стихотворений, выпущенное в 1832 году.
Правда, чтобы провести не слишком бдительную московскую цензуру, ему придется
придумать к своей эпиграмме печально-безобидный заголовок: «На смерть NN...».
Покинув «тифлисское гнездо интриг», Давыдов еще два самых знойных месяца
томился на кавказских минеральных водах в чопорно-скучном курортном обществе,
без особого энтузиазма пил шипуче-кислый нарзан из стаканов, обвязанных
кручеными бечевками и исправно подаваемых гостям отставными
солдатами-инвалидами, рвался душою в Москву, тоскуя о домашнем уюте, и писал
стихи о недавнем боевом походе к подножию Арарата, в которых в соответствии с
теперешним своим неопределенным положением величал себя полусолдатом:
Нет, братцы, нет: полусолдат
Тот, у кого есть печь с лежанкой,
Жена, полдюжины ребят,
Да щи, да чарка с запеканкой!
Вы видели: я не боюсь
Ни пуль, ни дротика куртинца;
Лечу стремглав, не дуя в ус,
На нож и шашку кабардинца...
Эти стихи приведут в восторг Пушкина. И не случайно он позднее чуть ли не
дословно повторит:
Мой идеал теперь — хозяйка,
Мои желания — покой,
Да щей горшок, да сам большой...
Денис Васильевич смотрел на торжественно-пышные кавказские картины, на
увенчанную снеговой папахой, высоко взметнувшуюся главу Казбека, но душа его
|
|
