котильоне, я тебя непременно познакомлю. А вы, Антон Казимирович, — обратился с 
усмешкою Орлов к своему прежнему собеседнику, — теперь с нее глаза своего 
отеческого не спускайте, видите, какой хват гусар к нам прибыл да к тому же — 
поэт!

Раскланявшись с ним, друзья поспешили уединиться в курительную комнату, чтобы 
подымить трубками и спокойно поговорить.

— Как же ты не убоялся, Михаил Федорович, петицию свою столь смелую государю 
вручить? — спросил Денис, едва они уселись рядышком в креслах.

— Мысль о том, что рабство есть позор всесветный отечества нашего и главный 
тормоз на пути государства к благоденствию и процветанию, многими умами 
овладела после сей великой войны, и надобно было это показать российскому 
монарху. Кто-то же должен был сие исполнить. И я посчитал долгом своим 
вступиться за поселянина русского, который не щадил живота своего в борьбе с 
врагами родины, а ныне продолжает пребывать в прежнем своем унизительнейшем 
состоянии... Впрочем, царю нашему до народа русского дела нет, он более 
озабочен европейскою внешностью. И тому примеры многие явлены и являются. В 
каком виде ныне пребывает Бородино твое? Был ли ты там после сражения? — 
неожиданно спросил Орлов.

— В прошлом году из Москвы туда весною ранней наезжал. Картина меня удручила до 
крайности. Все вокруг еще порушено, покорежено да пожжено. Поселяне в землянках 
ютятся, в коих гнилая вода стоит. А на полях мужики лишь пули да ядра покуда 
выпахивают. Помог им, чем мог, только горести их едва ли поубавилось. Я сам в 
средствах весьма стесненных, ты же знаешь...

— А от казны твои мужики вспомоществование получали?

— Какое вспомоществование? Бог с тобою, о чем ты говоришь...

— Ну так вот, — хмуро продолжал Орлов, — про Бородино, место бессмертной славы 
оружия нашего, царь забыл. А жителям Ватерлоо, пострадавшим от последней 
баталии с Наполеоном, приказал выдать два миллиона русских денег! Вот тебе и 
весь сказ про его заботность...

— Стало быть, уверенность в том, что государь, вняв гласу просвещенных своих 
подданных, склонится к освобождению крестьян, невелика? — раздумчиво спросил 
Давыдов. — А что, ежели и вообще не склонится?

— Тогда долг наш — перейти к более решительным мерам, — ответствовал Орлов с 
твердостью в голосе. — С этой целью я намереваюсь вместе с близкими мне 
друзьями по духу и помыслам создать «Орден русских рыцарей», готовых и жизнь 
свою, и имущество, и славу положить на алтарь бескорыстного служения отечеству. 
Многого по сему поводу говорить не буду. Ежели интерес имеешь, могу тебе дать 
прочесть наш орденский устав, писанный небезызвестным тебе Дмитриевым-Мамоновым.
 — Орлов вынул из-за обшлага мундира несколько тщательно сложенных и, видимо, 
упрятанных там от посторонних глаз листов. — Здесь отражены и мои чаяния. 
Погляди на досуге, а потом снова потолкуем.

В танцевальной зале, куда они вошли, только что отзвучал вальс. Бравые молодые 
кавалеры, среди которых были в основном корпусные офицеры, проводили своих юных 
раскрасневшихся партнерш к креслам. Здесь рядом с высокой, темноволосой строгой 
и гордой своею двоюродной племянницей Екатериной Раевской Денис и увидел 
впервые порывистое, улыбчивое и румяное создание с премилою ямочкой на 
подбородке. Возбужденная головокружительным танцем, с пылающими щеками, в 
розовом шелковом платье с переливами, со светло-золотыми волосами, лежащими у 
точеной шеи крупными завитками и пронизанными под высоким и чистым лбом 
тоненькою розоватою ниточкой жемчуга, — была она чудо как хороша!

— Вот привел вам, милые дамы, только что прибывшего нашего славного героя, 
поэта и партизана Дениса Васильевича Давыдова! — более, конечно, не для 
Екатерины Николаевны, а для ее подруги с торжественностью в голосе объявил 
Орлов. — Любите и жалуйте! В мазурке он столь же лих, как и на поле брани.

— Лиза Злотницкая, — мягко сказала Денису соседка племянницы, подавая ему с 
легким поклоном свою прелестную руку для поцелуя. Давыдов с горячим почтением 
припал к ее запястью, щекоча его пышными черно-кудрявыми усами. Он покуда не 
мог даже предположить, что это знакомство сыграет весьма роковую роль в его 
беспокойной судьбе.



Давно отшумели киевские контракты.

Давно разъехалась гостевавшая здесь многочисленная столичная и провинциальная 
публика, отправился восвояси, подсчитывая немалые барыши, и торговый люд.

На ярмарочной опустевшей площади на Подоле разгуливал волглый поземистый ветер