Бакая о провокатуре «Раскина» и «Виноградова», под каковыми кличками, согласно 
его гипотезе, в разное время скрывалось одно и то же лицо. Неточности, 
противоречия и неправдоподобности, встречающиеся в рассказах Бакая, вместе с 
характером самого источника, лишали в глазах ЦК показания Бакая надлежащей 
ценности.
     Основным доказательством, что Раскин (он же Виноградов) есть Азеф, 
являлось совпадение: 1) известного Бакаю посещения провокатором Раскиным одного 
железнодорожного служащего в Варшаве в 1904 г. и 2) посещения в том же году, 
при видимо аналогичных условиях, этого служащего Азефом по поручению ЦК 
п[артии] с.р. Однако доказательство это теряло значение, благодаря тому, что 
Бакан относил посещение Раскина к октябрю, и лишь позднее, узнав, что посещение 
Азефа относится к январю 1904 г., соответственно изменил свои показания; кроме 
того, Бакай дважды, по поручению Бурцева, пробовал выведывать у чинов охраны 
настоящее имя «Раскина», и в первый раз принес ему положительное утверждение, 
что «Раскиным» у охранников зовется известный Рысс, а во второй раз — 
предположительное сведение, что это некий Г. (никогда не состоявший в партии с.
р.) Что касается сообщений Бакая о выданных РаскинымВиноградовым фактах, то 
дальнейшим расследованием ЦК, из источника, компетентность которого как им, так 
и Бурцевым ставится несравненно выше, часть из них отвергнута, часть же 
подтвердилась. К числу совершенно отвергнутых принадлежит, например, сообщение, 
будто правительство знало заранее о покушении боевой организации против 
Богдановича и вел[икого] кн[язя] Сергея.
     В процессе третейского разбирательства Бурцевым сообщено было добытое им 
незадолго перед тем новое показание относительно сношений Азефа с полицией. 
Показание это, однако, осталось, по требованию Бурцева, известным лишь для лиц, 
непосредственно участвующих в разбирательстве; и лишь один из членов ЦК, с 
разрешения суда, получил право произвести по этому поводу негласное 
расследование.
     Во время перерыва третейского разбирательства для целей этого 
расследования, уполномоченному на это члену ЦК сделался известным факт, 
получивший некоторую огласку в петербургском обществе.
     Со слов одного бывшего крупного чиновника мин[истерства] вн[утренних] дел 
сделалось известным, что к нему 11 ноября 1908 г. явился имевший с ним раньше 
служебные сношения инженер Евно Азеф, а через 10 дней от его имени начальник 
петербургского охранного отделения Герасимов; оба они заявили, что к нему могут 
обратиться от имени революционного суда за показаниями по делу Азефа, что он 
должен скрыть или опровергнуть данные о сношениях последнего с полицией. В тех 
же кругах сделалось известным, что, усматривая в некоторых заявлениях 
Герасимова косвенную угрозу, этот отставной чиновник обратился к 
премьерминистру Столыпину и некоторым другим правительственным лицам с 
письменным требованием о принятии мер к охране его личности. Данное 
обстоятельство послужило исходным пунктом нового расследования, произведенного 
ЦК против Азефа.
     Расследование это, после допроса Азефа, установило:
     I) что Азеф, уезжая из Петербурга, обеспечил себе ложное alibi в 
меблированных комнатах Берлина, содержимых лицом, служащим в качестве 
переводчика при местном PolizeiPraesidium'e. Ложный характер этого alibi 
установлен и одним показанием на месте, н поверкой подробного описания 
меблированных комнат, данного Азефом на допросе и оказавшегося совершенно не 
соответствующим действительности, и что по данным из источника, правдивость 
показаний которого подтвердилась во всем, доступном проверке, может быть 
восстановлена довольно точная картина сношений Азефа с полицией с весны 1902 г. 
по конец 1905 года.
     Не сознаваясь в сношениях с полицией и требуя очной ставки со своими 
обвинителями, Азеф, однако, после первого же допроса успел скрыться.
     II) Первый факт провокации Азефа, установленный ЦК, относится к 1902 году. 
В июне этого года заведующий русской политической полицией за границей 
Рачковский обратился письменно в департамент полиции с просьбой об ассигновании 
ему 500 руб. для внесения этой суммы в кассу п[артии] с.р. через своего 
секретного сотрудника, лично знакомого с Гершуни. Тов[арищ] мин[истра] 
вн[утренних] дел Дурново, опасаясь, что деньги эти могут поступить в 
специальную кассу б[оевой] о[рганизации], предложил вызвать упомянутого выше 
сотрудника в департамент полиции для объяснения. Сотрудник этот оказался 
инженером Евно Азефом. Явившись в департамент полиции, Азеф объяснил, что 
деньги 500 руб. в кассу б[оевой] о[рганизации] поступить не могут, что он не 
состоит членом партии, но что, благодаря близости своей к Гершуни, может быть и 
впредь полезен департаменту полиции. В это время от Азефа в департамент полиции 
поступают сравнительно несущественные, а иногда и совершенно ложные сообщения, 
как, например, указание Азефом центрального комитета для России: Д.Клеменц, 
Браудо, Бунге и Гуковский (на самом деле, ни одно из названных лиц не состояло 
ни в центральном комитете, ни в каком из других комитетов партии). Так же 
вымышлено его другое сообщение о предполагаемом проезде Гершуни через ст. 
Барановичи в то время, когда Гершуни уже давно находился за границей, что было 
известно Азефу.
     Но постепенно Азеф начинает давать департаменту полиции все больше 
правильных и существенных показаний. Он сообщает о существовании в Пензе тайной 
типографии п[артии] с.р. (ее точный адрес получается полицией от одного 
доносчика из Саратова), об организованном им самим транспорте нелегальной 
литературы через границу под видом экспорта комнатных ледников заграничной 
фабрикации, о попытке одной группы в январе 1904 г. вести наблюдение за