Вечером 5 января н[ового] стиля 1909 г. Чернов, Николай и я позвонили у 
квартиры Азефа в доме № 245 по Boulevard Raspail.
     Дверь нам открыл сам Азеф. Он провел нас в крайнюю комнату, — свой кабинет.
 Он сел за стол у окна. Мы втроем загородили ему выход из комнаты.
     Азеф спросил:
     — В чем, господа, дело? Чернов ответил:
     — Вот прочти новый документ.
     И он передал Азефу саратовское от 1907 года письмо. Азеф побледнел.
     Он долго читал письмо. Мне показалось, что он только делает вид, что 
читает его: он выигрывал время, чтобы спокойно выслушать нас.
     Все еще очень бледный, он, наконец, обернулся к нам. Он спросил:
     — Ну, так в чем же, однако, дело? Чернов медленно сказал:
     — Нам известно, что 11 ноября старого стиля ты в Петербурге был у Лопухина.

     Азеф не удивился. Он ответил очень спокойно:
     — Я у Лопухина не был.
     — Где же ты был?
     — Я был в Берлине.
     — В какой гостинице?
     — Сперва в «Furstenhofe», а затем в меблированных комнатах «Керчь».
     — Нам известно, что ты в «Керчи» не был.
     Азеф засмеялся: — Смешно… Я там был.
     — Ты там не был.
     — Я был… Впрочем, что это за разговор?.. — Азеф выпрямился и поднял голову.
 — Мое прошлое ручается за меня.
     Тогда я сказал:
     — Ты говоришь, твое прошлое ручается за тебя. Хорошо. Расскажи нам 
подробности покушения на Дубасова.
     Азеф ответил с достоинством:
     — Покушение 23 апреля было неудачно потому, что Шиллеров пропустил 
Дубасова. Было трое метальщиков: Борис Вноровский на Тверской, Владимир 
Вноровский на Воздвиженке, Шиллеров на Знаменке. Я был в кофейне Филиппова.
     Я сказал:
     — Это неправда. Мы допросили Владимира Вноровского. Было только двое 
метальщиков; Борис Вноровский и Шиллеров. Дубасов проехал мимо Владимира 
Вноровского, но у того не было бомбы.
     Азеф пожал плечами.
     — Не знаю. Было так, как я говорю. Я сказал:
     — Кроме того, ты накануне покушения не пришел на свидание к метальщикам.
     Азеф ответил:
     — Нет, я пришел.
     Я. — Значит, Вноровский сказал неправду?
     Азеф. — Нет, Вноровский не может сказать неправды.
     Я. — Значит, ты говоришь неправду?
     Азеф. — Нет, и я говорю правду.
     Я. — Где же объяснение?
     Азеф. — Не знаю.
     Я. — Ты, говоришь, был в кофейне Филиппова?
     Азеф. — Да.
     Я. — Ты попал в полицейское оцепление?
     Азеф. — Нет.
     Я. — Аргунову ты говорил, что ты попал в оцепление, но представил приставу 
иностранный паспорт, и тебя отпустили.
     Азеф. — Я этого Аргунову не говорил.
     Я. — Значит, Аргунов сказал неправду?
     Азеф. — Нет.
     Я. — Значит, ты говоришь неправду?
     Азеф. — Нет, я говорю правду.
     Я. — Где же объяснение?
     Азеф. — Не знаю… Но какое же заключение ты выводишь?
     Я. — Ты, по меньшей мере, проявил небрежность, граничащую с преступлением. 
За такую небрежность ты удалил бы из организации любого из ее членов. Твоя 
ссылка на твое прошлое неуместна.
     Азеф опять пожимает плечами. Он волнуется. Он говорит:
     — Дайте же мне возможность защищаться.
     Чернов. — Мы спрашиваем и ждем ответа. Зачем ты ездил в Берлин?
     Азеф. — Я желал остаться один. Я устал. Я хотел отдохнуть.
     Чернов. — Видел ли ты в Берлине коголибо из партийных людей?
     Азеф. — Нет.
     Чернов. — А из непартийных?
     Азеф. — Я не желаю на этот вопрос отвечать.
     Чернов. — Почему?
     Азеф. — Он не относится к делу.
     Чернов. — Об этом судить не тебе.
     Азеф. — Я член центрального комитета и не вижу, чтобы все здесь 
присутствующие были ими.
     Я. — Мы действуем от имени партии.
     Чернов. — Значит, ты отказываешься отвечать на этот вопрос?
     Азеф. — Нет. Я скажу: я не видел никого.