Рассказ Лопухина и ложь Азефа о его пребывании в Мюнхене убедили Аргунова, 
Чернова и меня в виновности Азефа. Центральный комитет решил допросить Азефа о 
дне 11 ноября. Допрос Азефу делал Чернов, стараясь не показать ему своих 
подозрений.
     Чернов сказал Азефу, что Бурцев, учредив наблюдение за Ратаевым, 
непосредственным, по словам Лопухина, начальником Азефа, жившим в то время в 
Париже под именем ген[ерала] Гирса, — утверждает, что наблюдением этим 
установлен визит Азефа к Ратаеву 11 ноября ст[арого] стиля в 7 часов утра. 
Чернов спрашивал Азефа, где он был в этот день, ибо, несмотря на явную 
нелепость такого указания, суд может потребовать документального его 
опровержения.
     Азеф в ответ вынул из кармана два счета: один на имя Лагермана из 
гостиницы «Furstenhof» в Берлине, где он пробыл с 7/20 XI по 9/22 XI08 г. и 
другой — на имя Иоганна Данельсона с 9/22 XI08 г. по 13/26 XI08 г. из 
меблированных комнат «Керчь», тоже в Берлине, содержимых русским евреем 
Черномордиком. Азеф прибавил, что ездил в Берлин, чтобы отдохнуть. Из Берлина 
он проехал к NN в Мюнхен.
     Было странно, что Азеф по дороге к NN остановился в русских меблированных 
комнатах в Берлине, т.е. не соблюл элементарных правил конспирации.
     Было решено проверить подлинность представленных им счетов.
     С этою целью в Берлин поехал тов. В. (псевдоним).
     Из Берлина В. телеграфировал нам следующее:
     «Ihre schlimmste Verdaecthe volkommen richtig seid bereit das Dicker 
wusste heute Woldemars mission» («Ваши худшие подозрения оправдались. Будьте 
готовы к тому, что „Толстяк“ уже осведомлен о миссии Вольдемара» (нем.). — Ред.
)
     Оказалось по справкам В., что, вопервых, меблированные комнаты «Керчь» 
скорее похожи не на гостиницу, а на притон низшего разряда, вовторых, что 
Черномордик служит переводчиком при берлинском PolizeiPraesidium'e и, 
втретьих, что лицо, останавливавшееся в «Керчи» с 22 по 26/XI и записанное под 
именем Иоганна Данельсона, даже отдаленно не напоминает собою Азефа. Счет был 
фальшивый. Наши худшие подозрения, действительно, оправдались.
     Азефу в партии доверяли так, как, быть может, доверяли только Гершуни. 
Особенною любовью и уважением пользовался он у членов боевой организации. 
Карпович был в России, но из его ближайших товарищей в Париже находилось 
несколько человек: Н. (псевдоним), П—а, Эсфирь Лапина и др. Узнав о подозрениях 
на Азефа, они отказались им верить даже после допроса нами Лопухина. Как 
показатель того волнения, которое охватило боевые круги, характерно следующее 
письмо Лапиной центральному комитету:
     
    «Я несколько сомневаюсь в том, что моя позиция достаточно ясна ЦК. 
Постараюсь поэтому резюмировать ее еще раз:
    1) Я заявляю, что желаю занять активную роль в интересующем нас всех деле. 
Степень моей активности может простираться вплоть до приведения приговора в 
исполнение, если этого потребуют интересы дела.
    2) То или другое активное участие в этом деле, размеры которого может 
определять только ЦК, для меня лично приемлемы только при одном условии: при 
участии моем в таком суде, который имеет право выносить только единогласное 
решение.
    3) ЦК имеет право в известный момент действовать исключительно по совести. 
В данном деле такой момент наступил. ЦК имеет право передоверить свои 
полномочия другим членам партии. Но если ЦК имеет право передоверить совесть 
другим членам партии, то минимальным условием осуществления этого права ЦК 
является требование полного единства решения этих членов партии. Передавая суд 
в руки коллегии, ЦК тем самым обязует всех членов суда нести полную 
ответственность за возможный исход суда. Быть членами суда моральное право 
имеют только те члены партии, которые в силах привести приговор в исполнение, 
если они — судьи праведные.
    Всякий член суда при таких условиях имеет право заявить: я не желаю быть 
моральным участником убийства, которое может идти вразрез с моей совестью, я не 
имею никакого права ставить другого члена суда в такое же положение. 
Коллегиальный суд, а не ЦК, может убивать только единогласно. Никакие аналогии 
ни с другим партийным положением, ни с другим судом невозможны. Суд присяжных 
заседателей только судит, но сам не убивает. А убивать каждый член суда имеет 
право только при единогласном решении. Значит, мое мнение сводится к 
следующему: коллегия может судить только тогда, если в основу ее образования 
будет положен тот принцип, который я защищаю, а потому речь идет не об 
обязательствах ЦК только передо мною.
    4) Если судить будут не только члены ЦК, но и члены партии, то в основу 
создания коллегии должен быть положен и следующий принцип: представительство 
всех оттенков мнений, высказанных на общем совещании. Иначе коллегия будет 
судом пристрастным.
    5) Высказывая свои пожелания и мнения, я хочу обратить внимание ЦК на 
следующее: если не по практическим соображениям, то, быть может, по чисто 
моральным, ЦК должен обратить внимание на то, что я имею формальное право 
добиваться своего участия в суде, раз судьей является не только ЦК.
    6) С данного момента, когда моя позиция мне совершенно ясна, когда ЦК 
заявил мне, что мое предложение не может быть принято при тех условиях, которые 
ставлю я, мне остается сказать: данное мною честное слово меня обязывает только 
к пассивному умалчиванию перед заинтересованным лицом о том, о чем я знаю.