— Так ты думаешь, — спросил он, — нужно ехать в Россию?
     — Конечно.
     — И ты поедешь со мной?
     Я сказал, что остаюсь при своем прежнем мнении о причинах бессилия боевой 
организации, но в данном случае вопрос касается чести террора, и даже если 
попытка будет заведомо безнадежной я и тогда считаю своим долгом ехать в Россию,
 ибо вижу в такой поездке единственную возможность защищать организацию, Азефа 
и мою честь. Я прибавил, что я убежден, что товарищитеррористы согласятся со 
мной, что же касается меня лично, то я готов заявить печатно, что продолжаю с 
ним, Азефом, работать.
     Азеф сказал:
     — Мы поедем и будем все арестованы. Что тогда? Я ответил, что я предвижу 
такой конец, но что именно процесс и несколько казней реабилитируют честь 
боевой организации.
     — А если меня случайно не арестуют? — спросил Азеф.
     — Тогда мы заявим на суде, что вполне тебе верим. Азеф задумался.
     — Нет, — сказал он, — этого мало. Скажут: Фигнер верила же Дегаеву… Нужен 
суд надо мной. Только на таком суде вскроется нелепость всех этих подозрений.
     Я сказал:
     — Я ничего не хочу в этом деле предпринимать без твоего согласия. Если ты 
не принимаешь моего предложения, то позволь, по крайней мере, мне попытаться 
убедить Бурцева отказаться от суда. Он не знает тебя и твоей биографии. Когда я 
ему ее расскажу, я убежден, — он откажется от своих подозрений.
     Азеф сказал:
     — Против этого я ничего не имею.
     Я мало верил, что сумею убедить Бурцева: Бурцев слишком решительно и 
определенно обвинял Азефа, но я считал своим долгом сделать еще и эту попытку.
     Азеф уехал на юг Франции. Я предложил Бурцеву ознакомить меня с 
содержанием обвинений и выслушать биографию Азефа Бурцев охотно согласился на 
это. Он рассказал мне следующее:
     В 1906 году к нему в Петербурге, в контору редакции журнала «Былое», 
явился чиновник особых поручений при варшавском охранном отделении М.Е.Бакай, 
упомянутый мною выше в связи с убийством Татарова. Бакай сперва предложил 
Бурцеву некоторые секретные документы для напечатания, а затем указал ему 
приметы и имена ряда секретных полицейских сотрудников в польской 
социалистической партии. Этими разоблачениями Бакай приобрел доверие Бурцева. О 
партии социалистовреволюционеров Бакай сообщил следующее:
     «Пользуясь совершенно секретными сведениями департамента полиции, я имею 
возможность констатировать, что главнейшие обыски и аресты среди революционеров,
 произведенные в течение последних двух лет, явились почти исключительно 
результатом „агентурных сведений“, т.е. провокации. Аресты Штифтаря, Гронского, 
участников готовившейся экспроприации у Биржевого моста, аресты в типографии 
„Мысль“ Бенедиктовой и Мамаевой в Кронштадте, участников подготовлявшегося 
заговора на цареубийство в 1907 году, поголовный арест оппозиционной фракции 
социалреволюционеров в Москве, аресты в Финляндии северной летучки (Карла и др.
), а также обнаружение подготовлявшегося покушения на Щегловитова (арест 
Лебединцева, Распутиной и др.) — все это случилось благодаря провокации, и 
искать причин этих провалов вне ее бесполезно.
     Для наглядности я приведу несколько примеров, где действовала провокация, 
и что из этого выходило.
     Когда Гершуни стал во главе боевой организации, то это тотчас же сделалось 
известным департаменту полиции; для его ареста напрягали все силы и даже 
назначили 10тысячную премию. Когда Гершуни бывал за границей, — это тоже было 
известно департаменту полиции; его появления в России являлись неожиданными, но 
передвижения были известны. Объясняется это тем, что он освещался только 
заграничной секретной агентурой; в России он с провокатурой если сталкивался, 
то случайно, и жандармы всего позднее узнавали о нем; и несмотря на то, что его 
лично знали многие филеры, наблюдавшие за ним в свое время в Минске, и что его 
карточки находились у всех жандармов, — он всегда благополучно ускользал. В 
концеконцов его арестовали по данным киевской агентуры, которая хотя и не 
соприкасалась с ним лично, но знала, что он едет из Уфы в Киев. О том, что 
Гершуни должен был принять участие в покушении на Богдановича, департамент 
полиции знал, и для его ареста был командирован заведующий наружным наблюдением 
всей России Медников, но не успел доехать, как убийство совершилось.
     О подготовлявшемся покушении на великого князя Сергея Александровича тоже 
знали. Было известно, что в нем обязательно должен принять участие Савинков. По 
пути следования князя всегда расставлялись филеры для наблюдения за 
подозрительными личностями. Однако, несмотря на присутствие филеров, покушение 
совершилось, и это лишний раз доказывает, что филерское наблюдение без точных 
данных не способно чтолибо сделать. О том, что московскому охранному отделению 
было известно о возможном покушении, мне передавал заведующий наружным 
наблюдением Д.Попов, и это подтверждается тем, что в день убийства или на 
другой — департамент полиции разослал телеграммы о немедленном аресте Савинкова 
при каких бы то ни было обстоятельствах, а за его родными, проживавшими в то 
время в Варшаве, предписал учредить самое строгое наблюдение. Что подобная 
телеграмма разослана из департамента, а не московским охранным отделением, 
показывает, что указания исходили от провокатора, имевшего лишь отношение к 
департаменту полиции или к петербургскому охранному отделению.
     Далее, в одном из номеров «Былого» я прочел воспоминания Аргунова, в 
которых он описывает возникновение «Революционной России» и заканчивает арестом