лежала на команде. Но Никитенко прекрасно знал свое дело и, едва держась от 
усталости на ногах, спокойно и точно вел бот на Констанцу. В ночь на 27е ветер 
достиг небывалой силы. Казалось, что бот не выдержит и его захлестнет волной. 
Никитенко заявил, что не может держать более курс на Констанцу, и предложил 
идти по ветру в Сулин, маленький порт на румынском берегу, в самом устье Дуная. 
Мы знали, что в Сулине нам могут встретиться затруднения, что из Констанцы, где 
есть железная дорога на Бухарест, нам легче незаметно уехать, чем из Сулина, 
где пароход по Дунаю отходит не каждые сутки. Мы просили Никитенко идти 
всетаки на Констанцу, но он отказался, не ручаясь за безопасность. Мы пошли на 
Сулин. Поздно вечером, 28го, мы увидели, наконец, маяки Сулииа и осторожно, 
между мелей, вошли в гавань. Явился румынский чиновник, записал имя бота 
(«Александр Ковалевский») и позволил нам выйти на берег за водой и провиантом. 
Мы, пассажиры, сошли с бота, надеясь утром поехать в Галац. Никитенко с 
командой на рассвете ушел опять в море, назад в Севастополь.
     Оказалось, однако, что пароход на Галац отходит лишь через день. 
Приходилось остаться в Сулине. Утром пришел полицейский комиссар и спросил у 
нас паспорта. Заграничный паспорт был только у меня одного, у остальных 
товарищей паспорта были фальшивые, годные для России, но не для заграницы. 
Отобрав документы, комиссар заявил, что не может впустить нас в пределы Румынии,
 ибо на паспортах нет румынской визы. Он выразил также удивление, почему мы не 
ищем защиты у русского консула. Мы боялись за судьбу команды и Никитенко. 
Консул, поняв, что мы эмигранты, мог телеграфировать в Севастополь, и тогда 
товарищей ждал немедленный арест. Поэтому мы решили явиться к консулу. Мы 
сказали ему, что вышли на морскую прогулку из Севастополя в Феодосию, что 
штормом нас занесло к берегам Румынии, что мы не хотим ехать морем назад и 
просим лишь об одном — разрешить нам вернуться в Россию через Галац и Яссы. 
После этого разговора мне вернули мой паспорт, и я, под наблюдением румынских 
агентов, выехал в Бухарест к З.К.АрборэРалли выручать товарищей, оставшихся в 
Сулине.
     АрборэРалли принял в нас самое живое участие. Преподаватель русского 
языка у наследного принца румынского, он имел большой вес в Бухаресте. Он 
телеграфировал немедленно в Сулин с просьбой освободить его арестованных 
племянников. В противном случае он угрожал обратиться с жалобой к королю. В 
ответ на это, Зильберберг, Сулятицкий и Штальберг, под охраной румынской 
полиции, были доставлены в Бухарест. Мы собрались все четверо в доме Ралли.
     Впервые мы находились в полной безопасности.
     Старик Ралли, его жена, сын и дочери приняли нас не только, как товарищей, 
но как друзей, почти как родных. Признательность к этой семье навсегда 
сохранится в моей памяти.
     Оставалось одно мелкое затруднение. У нас не было паспортов, а на 
венгерской границе необходимо было их представлять. Старшая дочь Ралли, 
Екатерина, познакомила нас с румынским социалистом тов. Константинеску. 
Константинеску помог нам нелегально переправиться в Венгрию. Подкупленный 
венгерский жандарм сделал вид, что не замечает нас. В Венгрии мы простились с 
Штальбергом, — он один поехал в Женеву, мы же трое хотели заехать в Гейдельберг 
к Гоцу.
     Я опасался, что мой побег отразится на участи Двойникова и Назарова. 
Поэтому из Базеля я написал ген[ералу] Неплюеву нижеследующее письмо:
     
    «Его превосходительству генераллейтенанту Неплюеву.
    Милостивый государь!
    Как вам известно, 14 сего мая я был арестован в г. Севастополе — по 
подозрению в покушении на вашу жизнь — и до 15 июля содержался вместе с г.г. 
Двойниковым, Назаровым и Макаровым на главной крепостной гауптвахте, откуда, по 
постановлению боевой организации партии социалистовреволюционеров и при 
содействии вольноопределяющегося 57 Литовского полка, В.М.Сулятицкого, в ночь 
на 16 июля — бежал.
    Ныне, находясь вне действия русских законов, я считаю своим долгом 
подтвердить вам то, что неоднократно было мной заявлено во время нахождения 
моего под стражей, а именно, что имею честь принадлежать к партии 
социалистовреволюционеров и, вполне разделяя ее программу, тем не менее 
никакого отношения к покушению на вашу жизнь не имел, о приготовлениях к нему 
не знал и морально ответственности за гибель ни в чем неповинных людей и за 
привлечение к террористической деятельности малолетнего Макарова, — принять на 
себя не могу.
    В равной степени к означенному покушению не причастны И.В.Двойников и Ф.А.
Назаров.
    Такое же сообщение одновременно посылается мной ген[ералу] М.
Кардиналовскому и копии с него бывшим моим защитникам, прис[яжным] пов[еренным] 
Жданову и Малянтовичу.
    Базель 6 (19) VIII. 1906 г.
    С совершенным уважением
    Борис Савинков».
     
     В начале октября состоялся в Севастополе суд над Двойниковым, Назаровым, 
Макаровым и Калашниковым, перевезенным уже после моего побега из Петербурга в 
Севастополь. Двойников, Калашников и Назаров были оправданы по обвинению в 
покушении на жизнь ген[ерала] Неплюева, но признаны виновными в принадлежности 
к тайному сообществу, имеющему в своем распоряжении взрывчатые вещества.
     Все трое были лишены всех прав состояния и приговорены; Калашников к семи.