нет нужды переходить на нелегальное положение, что он может быть полезен и на 
хуторе, давая приют, приготовляя бомбы, пряча оружие, словом, делая то, что он 
уже много раз делал. Но Штальберг не соглашался со мной.
     — Вы едете за границу, — сказал он мне, — возьмите меня с собой. Я хочу 
познакомиться с Брешковской и Гоцем, а потом поеду на Волгу к крестьянам.
     Штальберг оказал мне услугу: он, рискуя собой, скрыл меня в своем доме. Я 
не считал себя вправе отказать ему в его просьбе. Я обещал ему, что он поедет 
за границу.
     Зильберберг часто пешком с хутора уходил в Севастополь. До нас доходили 
слухи, что полиция усиленно ищет в городе и в окрестностях, на пристанях, 
вокзалах и на соседних с городом станциях. Слишком много солдат, жандармов и 
сыщиков знали меня в лицо. Мы решили поэтому ехать не по железной дороге, а 
морем, в Румынию. Зильбербергу предстояло поэтому много хлопот. Для переезда 
через Черное морс он рассчитывал на одного знакомого ему контрабандиста. 
Контрабандист этот не брался лично, на своей парусной лодке, отвезти нас в 
Констанцу. Он предлагал подождать, пока придет из Турции кочерма (двухмачтовая 
шхуна) турецких его товарищей. Но время шло, кочерма не приходила, 
контрабандист уверял, что ей мешают встречные ветры, и мы продолжали бесполезно 
скрываться в горах.
     Зильберберг сердился. Он считал, что на его ответственности лежит 
безопасность Сулятицкого и моя, и боялся за нас.
     Я старался отвлечь его внимание от приготовлений к отъезду. Я спрашивал 
его о первой Думе, о партии, о боевой организации и о прекращении террора. 
Вопреки своему обычному спокойствию, он возмущался:
     — Сегодня прекращают террор, завтра его возобновляют. Вот теперь, — 
разогнали Думу, — это можно было предвидеть, — и ты увидишь, опять возобновят 
террор. Может ли организация работать в таких условиях?
     Я ничего не мог ему возразить.
     Когда Зильберберг уходил в город, а Штальберт работал по хозяйству, я 
оставался вдвоем с Сулятицким.
     Этот юноша, спасший меня от смерти, все более привлекал мое внимание. В 
каждом его слове сквозила спокойная уверенность в своих силах и каждое свое 
решение он выносил только после долгого размышления. Я уже видел его мужество и 
решимость. Я убеждался теперь в твердости и продуманности его убеждений. Он был,
 прежде всего, террорист и, как Каляев, видел в терроре высшую форму 
революционной борьбы и высшее исполнение революционного долга. Дня через три 
после моего побега, он обратился ко мне с такими словами:
     — Я ведь не знал, что Николай Иванович и вы — члены боевой организации.
     — А теперь знаете?
     — Да, знаю и рад этому… Я хотел вам сказать: я хочу работать в терроре.
     Я убеждал его отказаться от этой мысли. Он казался мне, несмотря на 
молодость лет, прекрасным типом террориста, но, быть может, впервые я не 
находил в себе силы согласиться на такое предложение: я знал, что оно означает 
для него скорую смерть.
     Он слушал меня, улыбаясь:
     — Это решено: я все равно буду в терроре.
     Я должен был замолчать.
     Зильберберг решил больше не ждать кочермы. 25 июля он вернулся из 
Севастополя с известием, что вполне снаряженный одномачтовый бот, под казенным 
флагом, будет нас ожидать ночью в море, у устья реки Качи. Бот этот взял для 
прогулки с севастопольской биологической станции отставной лейтенант флота, 
тогда не состоящий еще ни в какой революционной организации, Борис Николаевич 
Никитенко. Вечером, 25го, мы вышли впятером, — Зильберберг, Штальберг, 
Сулятицкий, Босенко и я, — с хутора, и на рассвете, под проливным дождем, были 
у устья Качи. На море у самого горизонта ярко горели огни эскадры, в эту ночь 
случайно для практической стрельбы пришедшей сюда. Левее огней, саженях в 3040 
от берега, серел под сеткой дождя еле заметный парус. Пограничной стражи не 
было видно. С моря дул свежий ветер.
     Зильберберг не умел плавать. С бота был брошен спасательный пояс, и он 
поплыл на нем. Я плыл, держась за канат. Канат тонул под моей тяжестью, и волны 
хлестали через мою голову. Когда я схватился за поручни бота, я чувствовал, что 
у меня нет больше сил. Чьито руки подняли меня на борт.
     Бот был маленький, полупалубный, но устойчивый и крепкий. Команда состояла 
из Б.Н.Никитенко и двух матросов: Босенко и студента петербургского 
технологического института, Михаила Михайловича Шишмарева. Пассажирами были: 
Сулятицкий, Зильберберг, Штальберг и я.
     В пятом часу утра, 26 июля, мы снялись с якоря и вышли в море. Мы прошли 
почти под носом крайнего броненосца эскадры и видели, как вахтенный офицер 
рассматривал нас в бинокль. В полдень уже едва виднелась Яйла, а вечером мы 
увидали со стороны Севастополя далекий дымок. В бинокль мы узнали миноносец. 
Казалось, он шел прямо на нас. Мы долго следили за ним, пока, наконец, он не 
повернул руль и не стал заметно от нас удаляться. Никитенко взял курс на 
Констанцу.
     Никитенко был такого же высокого роста, как Сулятицкий. У него было 
открытое и энергичное загорелое лицо и смелые карие глаза. Он вышел в отставку 
после казни лейтенанта Шмидта. Участие в моем побеге было первым крупным 
революционным делом его. По немногим его словам я понял, что и он так же, как и 
Сулятицкий, готовит себя на боевую работу.
     Мы шли, и ветер свежел, иногда достигая силы настоящего шторма. Мы, 
четверо пассажиров, конечно, ничем полезны быть не могли, и вся работа целиком