чтобы меня отвезли на кладбище в катафалке для  бедняков.  Отказываюсь  от
погребальной службы любых церквей. Прошу все души помолиться за меня. Верю
в Бога. Виктор Гюго".
   Гюго знал теперь, что он близок к смерти. В  свою  записную  книжку  он
занес 9 января 1884 года следующие строки:

   Печален и к земному глух,
   Слабеет слух,
   И взор потух -
   Господь, прими мой дух.

   За несколько дней до смерти  он  был  на  обеде,  устроенном  комитетом
Общества литераторов в ресторане "Золотой лев". Так  как  Гюго  ничего  не
говорил за столом, все думали, что он дремлет, но он все прекрасно  слышал
и поразительно красноречиво ответил на тост, произнесенный  в  его  честь.
Порой он пронизывал людей мрачным грозным взглядом.  Но  внуку  своему  он
говорил: "Любовь... Ищи любви... Дари радость и сам стремись к ней,  люби,
пока любится".
   Даже в последние дни в нем еще жил фавн, призывавший к себе  нимф.  "До
конца жизни в нем не угасла требовательная неутолимая  мужская  сила...  В
своей записной книжке, начатой 1 января 1885 года, он еще  отметил  восемь
любовных свиданий, и последнее из них произошло 5 апреля 1885 года..."  Но
он знал, что в его возрасте ни наслаждения, ни слова уже не могут  служить
убежищем от мыслей о смерти.

   Когда ж ты наконец прославлен, вознесен,
   Тебя хватают вдруг и выдворяют вон.
   Где скрыться? Близится твой кредитор суровый;
   Напрасно силишься ты задвигать засовы,
   Чтоб не впустить его, чтоб задержать чуть-чуть...
   Нет, ноги все-таки придется протянуть.
   У смерти много средств турнуть тебя отсюда;
   Паденье с лошади, вульгарная простуда,
   Катар, песок в моче, - да мало ли хвороб?
   И вот уж в дверь стучит не девушка, а поп
   [Виктор Гюго. XLI ("Четыре ветра духа")].

   Для него гибельной случайностью оказалось воспаление легких, которым он
заболел 18 мая. Он почувствовал,  что  это  конец  и  сказал  Полю  Мернеу
по-испански: "Скажу смерти: "...Добро пожаловать". В предсмертном бреду он
еще создавал прекрасные строки стихов:  "Идет  борьба  меж  светом  дня  и
мраком ночи", и эти слова выражали суть его жизни, да и жизни всех людей.
   Двадцать первого мая архиепископ  парижский,  кардинал  Гибер,  написал
госпоже Локруа, что он "вознес усердную молитву  за  знаменитого  больного
поэта", и если Виктор Гюго пожелает видеть священника, он, кардинал Гибер,
счел бы для себя "сладостным долгом принести ему помощь и утешение, в коих
человек так нуждается в часы  жестоких  испытаний".  Архиепископу  ответил
Эдуар Локруа - поблагодарил его и отказался. Получив это письмо,  кардинал
сказал, что "Гюго, как видно, готов отойти к богу, но не хочет, чтобы  бог
пришел к нему". В действительности самого Гюго об этом не могли  спросить,
так как у него уже началась агония. Он скончался  22  мая,  простившись  с
Жоржем и Жанной. "Я вижу черный свет", - сказал он перед смертью; это были
его  последние  слова,  и  они  перекликаются  с  одним  из   лучших   его
стихотворений: "Ужасное  черное  солнце,  откуда  нисходит  к  нам  мрак".
Предсмертный его хрип  напоминал  "скрежет  гальки,  которую  перекатывает
море". "В тот час, - говорит Ромен Роллан, - когда старый Бог  расставался
с жизнью, в Париже бушевал ураган, гремел гром и падал град".
   Получив известие о  его  смерти,  Сенат  и  палата  депутатов  прервали
заседание в  знак  национального  траура.  Принято  было  решение  вернуть
Пантеону назначение, которое в свое время дало ему Учредительное собрание,
-  восстановить  на  фронтоне  надпись:  "Великим  людям  -  признательное
отечество", и похоронить Гюго в этой  усыпальнице,  после  того  как  тело
будет для прощания выставлено под Триумфальной аркой.
   В ночь на 31  мая  весь  Париж  до  утра  бодрствовал  возле  усопшего.
"Незабываемое зрелище, - пишет Баррес, - высоко  поднятый  гроб  в  ночной
тьме...  скорбные  зеленоватые  огни  светильников  озаряли  императорский
портик и дробились на кирасах всадников, вздымавших факелы и  сдерживавших
толпу.  От  самой  площади  Согласия  приливало  людское  море;  подступая
огромными  водоворотами,  волны  его  надвигались  на  испуганных   коней,
стоявших в двухстах метрах от постамента с гробом, и наполняли ночь  гулом
восторженных восклицаний. Люди создали себе Божество..."
   Двенадцать молодых французских поэтов стояли в почетном карауле. Вокруг
Триумфальной арки повсюду - на улицах,  в  домах  -  тысячи  людей  читали
вполголоса его стихи; как шелест, слышались  строфы,  строки  и  отдельные
слова. "Главное - слова, слова, слова!" Ведь в том и состояла  его  слава,
его сила, говорит все тот же Баррес, что Гюго "был  мастером  французского
слова". Да, он, Гюго, был мастером, знатоком французского слова, но у него
был и другой, еще более блистательный титул - знаток человеческих  чувств.
Он лучше других сумел воспеть то,  что  испытывали  все:  скорбь,  которой
родина чтит своих погибших сынов, радости молодого отца, прелесть детства,