здравствует Республика!" Толпа,  добавляет  Ромен  Роллан,  "пожирала  его
жадным взором. Рабочий, стоявший возле меня, сказал своей жене: "Какой  же
он безобразный... А хорош,  здорово  хорош!"..."  [Ромен  Роллан,  "Старый
Орфей"].
   В Париже его встречали на улицах, даже когда шел снег,  без  пальто,  в
одном сюртуке. "По молодости лет обхожусь без  пальто"  -  говорил  он.  С
Алисой Локруа он посетил мастерскую  Бартольди,  чтобы  посмотреть  статую
Свободы, над которой скульптор тогда работал. Зачастую он прогуливался под
руку с молодой поэтессой, переводчицей Шелли и  бывшей  лектрисой  русской
императрицы Тольа Дориан, урожденной княжной Мещерской. Однажды, проходя с
нею по мосту Иены, он остановился и, глядя на солнечный закат, пылавший  в
небе, сказал своей спутнице:
   - Какое великолепие! Дитя мое, вы  еще  долго  будете  видеть  это.  Но
передо мною скоро откроется зрелище еще более грандиозное. Я стар, вот-вот
умру. И тогда я увижу Бога. Видеть Бога! Говорить с ним! Великое дело! Что
же я скажу ему? Я часто об этом думаю. Готовлюсь к этому...
   Он неизменно верил в бессмертие души.  Одному  из  своих  собеседников,
утверждавшему, что когда мы расстаемся с жизнью, все кончено и  для  души,
он ответил: "Для вашей души, может быть, это и верно, но  моя  душа  будет
жить вечно - я это хорошо знаю..." Своему секретарю, когда тот пожаловался
на холодную погоду, он ответил: "Погода не  в  наших  руках,  а  в  иных".
Вскоре после смерти Жюльетты он пошел к священнику, дону Боско, поговорить
с ним о бессмертии и прочих вещах. "Да, да, я принял его, - говорил  потом
этот священник, - и мы с ним побеседовали. Он-то лично  относится  к  этим
вопросам уважительно. А какое у него окружение! Ах, это окружение!"  Когда
он молился за себя самого и за  своих  усопших,  окружавшие  его  атеисты,
вероятно, краснели за "эти слабости" и старались  прикрыть  плащом  наготу
"старого Ноя, опьяненного верой  в  загробную  жизнь".  Анатоль  Франс,  в
молодости усердно посещавший воскресные  приемы  на  авеню  Эйлау,  писал:
"Надо все же признать, что в его речах было больше слов, чем идей.  Больно
было открыть, что сам  он  считает  высочайшей  философией  скопище  своих
банальных и бессвязных мечтаний..." Нелишним будет противопоставить  этому
взгляду мнение  философа  Ренувье:  "Мысли  Гюго  -  это  самая  настоящая
философия, являющаяся в то же время и поэзией". Ален же говорит: "Разум  -
сила искусного ритора. Но предсказать то, на что никто не надеется и  чего
никто не хочет, - это превосходит силы разума. За такие свойства человек и
удостаивается улюлюканья ненавистников, и  эта  честь  длится  для  нашего
поэта до сих пор".
   Морской Старец уже давно и твердо знал, во что он верит. Он верил,  что
всемогущая сила создала мир, хранит его и судит нас; он  верил,  что  душа
переживет тело и что мы несем ответственность за  свои  поступки;  в  1860
году он написал свое кредо: "Я верю в Бога.  Верю,  что  у  человека  есть
душа. Верю, что мы несем ответственность за  свои  поступки.  Вручаю  себя
зиждителю Вселенной. Поскольку  ныне  все  религии  ниже  их  долга  перед
человечеством и Богом, я желаю, чтобы никаких священнослужителей  не  было
при моем погребении. Оставляю свое сердце милым мне, любимым существам.  -
В.Г."
   Тридцать первого августа 1881 года он написал твердой рукой завещание:

   "Бог. Душа. Ответственность. Трех этих понятий достаточно для человека.
Для меня их достаточно. В них и есть истинная религия. Я жил в ней. В  ней
и умираю. Истина, свет, справедливость, совесть  -  это  Бог.  Deus,  Dies
[Бог, День (лат.)].
   Оставляю сорок тысяч  франков  бедным.  Хочу,  чтобы  меня  отвезли  на
кладбище в катафалке для бедняков.
   Моими душеприказчиками являются  господа  Жюль  Греви,  Леон  Сэ,  Леон
Гамбетта. Они привлекут к делу тех, кого пожелают [Гюго пережил  Гамбетту,
умершего в 1882 г.; Жюль Греви 1 июля 1885 г. официально отказался от роли
душеприказчика; Поль  Мерис,  Огюст  Вакери  и  Эрнест  Лефевр  (племянник
Вакери) благоговейно  выполнили  свою  роль  литературных  душеприказчиков
(прим.авт.)]. Передаю все свои рукописи и все написанное или  нарисованное
мною, что будет найдено,  в  Парижскую  Национальную  библиотеку,  которая
станет когда-нибудь Библиотекой Соединенных Штатов Европы.
   После меня остается больная дочь и двое малолетних внучат. Да будет над
ними всеми мое благословение.
   За исключением средств, необходимых на содержание моей дочери - в сумме
восьми тысяч франков ежегодно, - все принадлежащее мне оставляю двум  моим
внукам. Указываю настоящим, что должна быть выделена  пожизненная  годовая
рента в сумме двенадцати тысяч  франков,  которую  я  назначаю  их  матери
Алисе, и ежегодная пожизненная  рента,  которую  я  назначаю  мужественной
женщине,  спасшей  во  время  государственного  переворота  мою  жизнь   с
опасностью для своей жизни, а затем спасшей сундук с моими рукописями.
   Скоро закроются мои земные глаза, но мои духовные  очи  будут  зрячими,
как никогда. Я отказываюсь от погребальной службы любых церквей. Прошу все
верующие души помолиться за меня.
   Виктор Гюго".

   В короткой приписке к завещанию, врученной им Огюсту Вакери  2  августа
1883 года, он выражает те же мысли, - но  стиль  там  более  отрывистый  и
более свойственный Гюго: "Оставляю пятьдесят тысяч франков  бедным.  Хочу,