влечение останется чисто платоническим. Оно уже давно не было  безгрешным,
да, впрочем, Жюльетта отвечала Гюго, что вожделение - это уже свершившаяся
в душе неверность. В утешение Жюльетте он  послал  ей  стихи  -  такие  же
прекрасные, как те, которые он  преподнес  Жюдит;  свой  дар  Жюльетте  он
назвал "Бессмертной".

   Ужель, о светоч мой, незыблемый и вечный,
   Смутил вас светлячок, мгновенный, быстротечный?
   Бояться ль неземной божественной красе
   Земной красы? О нет! Созданья эти все -
   Как вешние цветы, они столь эфемерны!
   Их краски, аромат - непрочны и неверны.
   Погожий майский день им жизнь подарит вдруг,
   Глаз радуют они, расцвечивая луг,
   Но несколько лишь дней, - и нет уж их в помине.
   Не подобает вам, владычице, богине,
   К ним ревновать! О нет! Такая мысль смешна.
   Свет дней моих - лишь вы! Любовь - лишь ты одна!..
   Так будь спокойна. Нет причины для тревоги.
   Победно царствуя в лазоревом чертоге,
   Ты солнцем чувств моих владеешь навсегда,
   И если беглый луч коснется иногда
   Смиренного цветка, - в том нет тебе угрозы.
   Небесная звезда, тебе ль страшиться розы?
   [Виктор Гюго, "Бессмертной" ("Все струны лиры")]

   Жюльетта  была  "поражена,  взволнована  до  глубины  души,  и  все  же
почувствовала боль, словно какое-то острие насквозь пронизало мне сердце",
- добавила она. Да если б похождения ее престарелого возлюбленного  давали
ему счастье! Но ведь этого не было.

   Жюльетта - Виктору:
   "Ты любишь романчики, какие бы они ни  были,  даже  случайные.  А  ведь
потом приходит отвращение, неприятности в твоей  жизни  и  терзания  моего
сердца... Сколько ты ни бросай и свое и мое счастье в  эту  бочку  Данаид,
никогда тебе не наполнить ее достаточно, чтобы  найти  хоть  каплю  такого
наслаждения, которым ты жаждешь упиться. Ты  несчастлив,  мой  бедненький,
чересчур любимый мой, и я не более счастлива,  чем  ты.  Ты  страдаешь  от
жгучей язвы влечения к женщинам, и она все разрастается, потому что у тебя
не хватает мужества прижечь ее раз и навсегда. А  я  страдаю  оттого,  что
слишком тебя люблю. Оба мы с тобою страдаем неисцелимым недугом. Увы!.."

   И действительно, и у него и у нее это было болезнью чувства и воли.
   Но эротический бред не затрагивал утренних часов, посвященных работе. С
самого рассвета соседи видели Гюго в его "берлоге", где он  работал,  стоя
за конторкой, в красной куртке и в серой  крылатке.  Вечером  в  окружении
друзей он  был,  как  говорит  Флобер,  "обворожительным".  Эдмон  Гонкур,
обедавший на улице Клиши 27 декабря 1875 года, вспоминает, что Гюго был  в
сюртуке с бархатным воротником, при свободно повязанном галстуке из белого
фуляра; он рассказывает, как поэт опустился на диван  и  стал  говорить  о
роли  примирителя,  которую  он  впредь  хочет  играть.  Обед  походил  на
угощение, которое "деревенский священник устраивает своему  епископу".  За
столом были супруги Банвиль,  Сен-Виктор,  Даллоз,  Жюльетта  Друэ,  Алиса
Гюго, "прелестная,  улыбающаяся,  в  черном  кружевном  платье  с  пышными
складками... ее бесенок дочка и кроткий сынишка с бархатными глазами". Под
низким потолком столовой газовая лампа обдает "таким жаром,  что  плавятся
мозги"  у  приглашенных  гостей.   Алиса,   тяготясь   духотой,   выражает
недовольство, но Гюго преспокойно продолжает пить шампанское и беседовать,
обаятельный, красноречивыми равнодушный к ощущениям других. После обеда он
читал гостям свои стихи.

   "Мы обнаруживаем Гюго в столовой, - вспоминает Эдмон Гонкур, - он стоит
один у стола, приготовляясь к чтению своих стихов, и эта подготовка чем-то
напоминает  предварительную  подготовку  иллюзиониста,  пробующего   перед
началом представления, где-нибудь в уголке, свои фокусы.  Но  вот  Гюго  в
гостиной, он стоит, прислонившись спиной к камину; в руке у  него  большой
лист бумаги - отрывок из написанной на острове поэмы,  частица  рукописей,
завещанных им Библиотеке,  которые  поэт,  как  он  сообщает,  написал  на
полотняной бумаге для большей сохранности.
   Не спеша надевая очки (а ведь долгое время он из своего рода  кокетства
не желал их носить), поэт медленно, с задумчивым видом  вытирает  капельки
пота, усеявшие его высокий лоб с набухшими жилами, и наконец приступает  к
чтению, бросив вступительную фразу, как будто возвещавшую, что у него  еще
целые миры в голове: "Господа, мне семьдесят четыре года, и я  только  еще
начинаю литературную деятельность". Он читает нам поэму "Пощечина отца"  -
продолжение  "Легенды  веков",  где  есть   прекрасные,   сверхчеловечески
прекрасные стихи. Любопытно посмотреть, как читает  Гюго!  На  камине  все
приготовлено, как для чтения в театре, - горят  четырнадцать  свечей,  они
отражаются в зеркале камина, образуя позади поэта  пламя  света;  на  этом
огненном фоне выделяется его лицо - призрачный лик, как сказал бы он  сам,