4. О ГЛАДИАТОРАХ В ЛИТЕРАТУРЕ

   Гюго гениален; гений - это нечто
   великое, но не совершенное.
   Жюль Ренар

   Когда в 1840 году Гюго опубликовал "Лучи и Тени", сборник стихотворений
в духе "Внутренних голосов", то первым побуждением Сент-Бева было  нанести
смертельный удар ненавистному противнику. Уже давно его приводило в ярость
молодое поколение аллилуйщиков,  фанатических  поклонников  Виктора  Гюго,
которые нападали на Бюлоза, на "Ревю де Де Монд", даже на самого Сент-Бева
и на любого,  кто  не  воскурял  безудержно  фимиам  их  вождю.  Сам  Гюго
оставался в тени, его важный вид напоминал  Сент-Беву  "римских  патрициев
смутных времен"... "содержавших в горах шайки разбойников, с которыми  они
якобы не знались и во главе которых их никогда никто не  видел".  Публично
Виктор Гюго не поощрял своих литературных "гладиаторов", но,  быть  может,
"оттачивал перо дерзких своих оруженосцев и был повинен в их злодеяниях  в
такой же степени, как некий английский король, обмолвившийся неосторожными
словами, которые заставили  четырех  придворных  головорезов  броситься  с
кинжалами на Томаса Бекета".
   По правде сказать, Сент-Бев не мог простить своему другу ни  его  мощи,
ни его торжествующего творческого размаха. Сент-Бев знал, вернее, полагал,
что он умнее Виктора Гюго; он обладал более тонким художественным  вкусом,
но ему не радостно было все понимать, обо всем  судить  и  ни  во  что  не
верить: "Я слишком хорошо знаю, что лишен какого бы то  ни  было  величия,
что я не способен ни любить, ни верить. Только тем и утешаюсь, что  быстро
все понимаю". Его неотвязно преследовал ненавистный ему образ  Гюго:  "Это
человек, у которого все искусственно, рассчитано, все обдумано, вплоть  до
его "здравствуйте". И так он себя вел с пятнадцатилетнего возраста. Долгое
время я в этом сомневался, но когда хорошенько узнал его, то убедился, что
был прав. Его неуклюжие уловки мне все больше и больше бросаются в глаза".
Или еще: "В своей жизни я часто сталкивался с  грубостью  и  шарлатанством
сильных, но неделикатных людей, подобных Гюго и другим калифам на час, вот
почему я проникся отвращением к этим грубым натурам, напускающим  на  себя
величественный вид..."
   Наиболее тяжкая вина Адели Гюго состояла в том, что она подливала масла
в огонь. "Гюго - это Циклоп, - говорил Сент-Бев, - у него лишь один глаз".
- "Верно, верно, - поддакивала Адель, - он видит лишь самого себя".  -  "Я
часто утверждал и утверждаю, что он груб и наивен. Я повторяю это вслед за
человеком, который знает его еще лучше, чем я". Этим человеком была Адель;
от увлечения ею Сент-Бев, невзирая  ни  ка  что,  не  мог  отделаться;  он
включил  в  сборник  "Книга  любви"  стихотворения,  посвященные   ей,   и
опубликовал их анонимно. "В любви  для  меня  самым  большим  и  настоящим
успехом была она - моя Адель. Я похож на тех генералов, которые всю  жизнь
живут одной выдающейся победой, хотя они  обязаны  ей  в  большей  степени
своей счастливой звезде, чем личным заслугам. С того  времени  я  переношу
удар за ударом, поражение за поражением. У  меня  нет  сил  участвовать  в
битвах, я больше не воюю и довольствуюсь тем, что скромно провожу  маневры
в своих краях... Впрочем, все идет хорошо, я вновь  нашел  мою  Адель,  ее
сердце, и не желаю больше любить никого, кроме нее  (декабрь  1840)..."  И
Сент-Бев без конца рассуждает о ней. "Когда Гортензия (Аллар) прочла стихи
- "Все кончено!  Оставь  меня!",  она  написала  мне:  "Подобные  стихи  и
признания заставят любую женщину вернуться хоть с края  света.  Адель  еще
постучится к вам в дверь, вы вновь встретитесь с ней, и все будет  хорошо;
вы должны простить ее. Я постоянно думаю об этом и верю,  что  так  оно  и
будет. Надо все прощать натурам, которым  свойственны  благородные  порывы
страсти, ибо они понимают лишь это, и, подходя к ним с этой стороны, можно
владеть ими безраздельно. Остальное в счет не  идет".  Я  ответил  на  это
письмо: "То, что вы говорите, - верно. Вот почему  я  ей  простил,  но  не
больше.  Поймите,  что  немного  ума,  немного  тонкости,  некоторая  доля
чувственности не вредят возвышенной и великой страсти. При редких встречах
подобного рода свойства особенно  уместны,  а  их-то  и  недоставало  моей
очаровательной и жестокой даме..."
   Итак, он решил обрушиться на новый сборник Циклопа и в июне  1840  года
написал яростную статью "О гладиаторах в литературе":

   "Первые  стихотворения  господина  Виктора  Гюго  отличались  яркостью,
нежностью и даже большим очарованием, чем стихи,  написанные  им  позднее,
где возникли странные, чужеродные интонации и  вычурность.  Я  сошлюсь  на
стихотворение о "Юном гиганте",  в  котором  как  бы  сосредоточились  все
странности, проявившиеся затем в еще более угрожающей и серьезной форме  в
романе  "Ган  Исландец".  Вычурность,  характерная  для  "Юного  гиганта",
искупалась обворожительными красотами стиха, и часто случалось, что о  ней
не говорили или ее принимали как забаву, как-затянувшуюся  игру  цветущего
детства. К моменту появления "Восточных мотивов" Муза Виктора  Гюго,  даже
если судить о ней с разных точек зрения, могла  представить  нашему  взору
галерею образов, один ярче и изящнее другого.  Были  там  стихи  о  первой
любви, которые писались и раньше, была там  и  блистающая  красотой  Пери,
которая с каждым днем все хорошела. Фантастическая  мечта  поэта  породила
тогда и образ Зары-купальщицы. Именно там (я не буду развивать  эту  тему)