иногда по нескольку дней ждала его, глядя, как птица в клетке, на  голубое
небо. Когда Гюго бывал свободен, он провожал  ее  в  Сен-Манде,  где  Клер
Прадье училась в пансионе, или в Дом Инвалидов, где доживал свой век  дядя
Жюльетты, или ходил с ней по лавкам старинных вещей.  Он  любил  маленькую
Клер и писал ей: "Раз ты немножко думаешь, бедняжечка Клер, о своем старом
друге Тото, я хочу с тобой поздороваться. Учись хорошенько, расти  большая
и умная, будь такой же благородной и хорошей, как твоя  мама..."  Если  он
долго не появлялся, для Жюльетты становилась пыткой эта жизнь в заточении,
при которой она не имела права "даже воздухом подышать", то есть  пройтись
по бульвару, и она жаловалась: "Я по глупости своей  позволила,  чтобы  со
мной обращались, как с дворовым псом: похлебка, будка и  цепь  -  вот  моя
участь! Но ведь есть собаки, которых хозяин водит с  собой!  На  мою  долю
такого счастья не выпало! Цепь ноя так крепко приклепана,  что  вам  и  не
вздумается снять ее..."
   Единственной надеждой на независимость, несмотря на  все  неудачи,  для
нее оставался театр. Виктор Гюго только что закончил новую пьесу в прозе -
"Анджело, тиран  Падуанский".  В  сущности,  это  была  мелодрама  в  духе
"Лукреции  Борджа":  куртизанка,  возрожденная  высоким   чувством   любви
(Тизбе), и кроткая женщина, спасенная  ею  от  смерти  (Катарина);  полный
набор эффектов - "узнавание", потайные ходы, склянки с ядом и "крест  моей
матушки", - но построена пьеса  была  хорошо,  и  в  Комеди-Франсез  ее  с
восторгом приняли к постановке. А Жюльетта состояла в труппе этого театра.
Разве  не  могла  она  надеяться  получить  одну  из   двух   ролей?   Она
догадывалась, что  Гюго  опасается  доверить  свою  пьесу  актрисе  весьма
спорного таланта, к тому  же  подстерегаемой  закулисными  кознями,  и  не
осмеливается сказать ей это. Великодушная  женщина  стушевалась.  "Отделим
друг от друга наши судьбы в театре", - сказала она ему. Это  значило,  что
она отказывается от своей надежды. Она вышла из труппы, так ни разу  и  не
сыграв на сцене  Комеди-Франсез;  две  главные  роли  достались  известным
актрисам: одна - мадемуазель Марс, другая - мадам Дорваль.
   Это была высшая степень самоуничижения для актрисы и постоянная причина
страхов для влюбленной женщины: волнующее кокетство и  роковое  очарование
мадам Дорваль были общеизвестны. Дорваль покорила "джентльмена" - Альфреда
де Виньи и не была ему  верна;  Жюльетта  нисколько  не  сомневалась,  что
кокетка поведет атаку на молодого и красивого поэта. Жюльетта писала Гюго:
"Я ревную тебя  к  вполне  реальной  сопернице,  -  ведь  это  неслыханная
распутница, а сейчас она бывает с тобой  каждый  день,  смотрит  на  тебя,
говорит с тобой, прикасается к тебе. Ах, как же мне не ревновать к ней!  И
как мне больно,  как  я  страдаю!.."  Премьера  "Анджело"  (рукоплескания,
вызовы,  восторг,  бешеный  успех,  в  значительной  мере  благодаря  двум
исполнительницам главных женских ролей - они обе были любимицами  публики)
оказалась для Жюльетты настоящей пыткой, но ее  преданность  возлюбленному
взяла верх. "Если бы ты знал, как часто я аплодировала мадам Дорваль, тебе
стыдно было бы чем-нибудь обидеть нынче вечером мое бедное сердце,  и  так
уже немного уязвленное сознанием, что не я, а другая передает публике твои
возвышенные мысли. Ну вот, поневоле загрустишь и будешь волноваться, когда
знаешь, что эта женщина возле тебя..." В похвалах исполнительнице роли она
угадывала "своего рода брачный союз двух душ - актрисы  и  автора",  и  ей
было горько, что не  она,  Жюльетта,  "передает  публике  его  возвышенные
мысли".
   Она имела право на награду и получила ее, - сначала в  виде  прекрасных
стихов:

   О, если я к устам поднес твой полный кубок,
   И побледневшим лбом приник к твоим рукам,
   И часто из твоих полураскрытых губок
   Твое дыханье пил, душистый фимиам;
   И было мне дано делить с тобою грезы,
   Все тайные мечты и помыслы делить,
   И твой услышать смех, твои увидеть слезы,
   Со взором взор сливать, уста с устами слить;
   И если надо мной звезда твоя сияла
   Так ласково и все ж - так грустно далека!
   И роза белая нечаянно упала
   На мой тернистый путь из твоего венка, -
   То я могу сказать: "О годы, мчитесь мимо!
   Ваш бег не страшен мне! Я не состарюсь, нет!
   Увянуть все цветы должны неотвратимо,
   Но в сердце у меня не вянет вешний цвет.
   Все так же он душист и свеж... Ни на мгновенье
   Не иссякает ключ, что жизнь ему дарит.
   Душа полна любви, не знающей забвенья,
   И вам не погасить огонь, что в ней горит"
   [Виктор Гюго. "О, если я к устам поднес твой полный кубок..."
   ("Песни сумерек")].

   Второй наградой было путешествие, которое они  совершили  на  следующее
лето. Хотя жить на два дома было весьма обременительно, Гюго мог это  себе
позволить: "Анджело" играли шестьдесят два раза со средним кассовым сбором
в две  тысячи  двести  пятьдесят  франков.  Книгоиздатель  Рандюэль  купил