было другое: "Багдадская принцесса" страдала  той  нереальностью,  которую
сам Дюма так  осуждал  в  творчестве  стареющих  писателей.  Где  и  когда
существовал набоб, подобный Нурвади? Этот Антони-миллионер  казался  более
старомодным, чем  Антони,  созданный  полвека  назад.  Разве  какая-нибудь
женщина когда-либо произносила такие слова, как  Лионетта  де  Юн  -  дочь
багдадского короля и мадемуазель Дюрантон? Связь с  действительной  жизнью
оказалась нарушенной.
  Лучшие пьесы Дюма были автобиографическими. "Дама с камелиями",  "Диана
де Лис", "Полусвет", "Внебрачный сын", "Блудный  отец"  были  основаны  на
воспоминаниях. Несомненно, что Маргарита Готье,  баронесса  д'Анж,  как  и
всякий  драматический  персонаж,   которому   суждено   жить   на   сцене,
представляли собою не портреты, а упрощенные  фигуры,  четко  определенные
типы. Иногда они были плодом непосредственных наблюдений. Лионетта  де  Юн
(так же как миссис Кларксон - "Иностранка") была уже не типом, а символом,
аллегорией. Как мог Дюма, ясно сознавая всю опасность такой ошибки, все же
допустить ее?
  "Достигнув определенного возраста, или скорее - определенного успеха, -
писал Фердинанд Брюнетьер, - многие авторы изолируют себя  от  окружающего
мира, перестают наблюдать и смотрят уже только в самих себя. Они покончили
с тем, что Гете называл "Годами учения"  они дают  волю  фантазии".  Автор
"Багдадской  принцессы"  дал  волю   фантазии.   Однако   фантазия   плохо
развивается в пустоте  так  же  как  кантовской  голубке,  для  полета  ей
необходимо сопротивление среды, Что знал, достигнув зрелого возраста, этот
король сцены? Литературный мир и  высший  свет.  Ничтожную  часть  Парижа.
Общество "изысканное в пороке  и  утонченности".  Литература,  создаваемая
писателями этого мирка, есть не что иное,  как  "коллекция  патологических
случаев... Ничего по-настоящему здорового и по-настоящему простого".
  В "Багдадской принцессе" вновь зазвучали навязчивые идеи Дюма - те  же,
что  в  свое  время  подсказали  ему  не  имевшую   успеха   "Иностранку":
преклонение,  смешанное  со  страхом,  перед  разлагающей  властью  денег
преклонение, смешанное с ужасом, перед властью женщины. Но идеи  бессильны
породить живые существа.
  Барбе д'Оревильи сурово осудил "Багдадскую принцессу":

  "Пьеса провалилась, как будто написал ее не г-н  Дюма.  Вещь  столь  же
удивительная, как если бы с потолка театрального зала свалилась  люстра  и
разбилась вдребезги... На  следующий  вечер,  на  абонементном  спектакле,
провалившаяся пьеса так и не нашла костылей, чтобы подняться. Не  означает
ли это конец некоего царствования? По праву или не по  праву  общественное
мнение сделало из г-на  Дюма  маленького  драматического  Наполеона  нашей
эпохи,  тоскующей  по  своему  Наполеону.  Я,  конечно,  не  говорю,   что
"Багдадская принцесса" - его битва при Ватерлоо, но это  его  "Прощание  в
Фонтенбло".

  После этого провала Дюма долгое время хранил молчание. За  четыре  года
из-под его пера не вышло ни пьесы, ни романа. Жил он по-барски: зимой - на
авеню Вильер, летом - в Марли, в имении "Шанфлур", которое предоставил ему
в пользование старейший друг  его  отца  Адольф  де  Левей,  собираясь  со
временем завещать его  Дюма.  Он  приобретал  картины,  давал  обеды  или,
подобно Виктору Гюго, собирал у себя "элиту своего времени", а также писал
своим "официальным" почерком, унаследованным от отца, бесчисленные письма.
Письма, интересные своею откровенностью  и  высокомерным  тоном.  Это  был
Юпитер, громыхавший со своего Олимпа.

  Неизвестному писателю: "Мой дорогой собрат! Я не мог бы объяснить  себе
Ваше письмо, не знай я, что бедность обидчива. Вы бедны, Вы трудолюбивы, у
Вас в тысячу  раз  больше  достоинств,  чем  у  некоторых  людей,  которые
преуспевают  поэтому у Вас есть все основания удивляться, обижаться,  даже
жаловаться,  когда  кто-либо  из  Ваших  счастливых  собратьев,   богатый,
преуспевающий, по всей видимости, избегает Вас и не делает для  Вас  того,
что, по Вашему мнению, обязан был бы сделать, что было бы  естественно  от
него ждать. Дело обстоит именно так, не правда ли?
  Теперь соблаговолите войти в мое положение.
  Таких писем, как Ваше, я  получаю,  без  преувеличения,  от  сорока  до
пятидесяти в месяц. Вы не единственный в  мире  человек,  кому  приходится
работать, ждать, чей талант  пропадает  втуне.  Вы  не  единственный,  кто
обращается ко мне. Если я отправляюсь на два дня на  охоту,  то  смею  Вас
заверить, - я это честно заслужил. Какой помощи хотите Вы от меня? Чтобы я
предложил Французскому театру или еще какому-нибудь театру поставить  одну
из Ваших пьес? Знаете, что мне ответят? "Вы считаете ее хорошей?" -  "Да".
- "Ну что же, тогда поставьте под нею свое имя. Мы немедленно ее сыграем".
Однако ни Вы, ни я не хотим, чтобы я ставил под нею свое  имя.  Вы  хотите
побеседовать со мной? Я не желаю ничего лучшего. Назначьте  день,  час,  я
буду Вас ждать. Что еще? Скажите, чего Вы хотите  от  меня.  Я  готов  это
сделать. Я сделал бы это для Вас, если бы во всем мире были только Вы да я
- и если бы мир принадлежал мне. Я с превеликим удовольствием отдал бы Вам
полмира, даже три четверти его.
  Но существуют другие люди, и у других людей есть  свои  интересы,  свои
пристрастия, свои заблуждения,  свои  привычки.  Над  другими  я  не  имею
никакой власти... Все, что я сам в силах сделать, я делаю  но я не люблю и