| |
смог предотвратить. Невзирая на предостережения отчима и матери,
"Малороссия", едва достигнув совершеннолетия, обвенчалась с неким
охотником за приданым, расточительным и развращенным. От этого
злосчастного брака родились две девочки, а отец семейства понемногу
проматывал наследство Нарышкина. Ольга играла в жизни, ни мало, ни много,
роль принцессы Жорж или Катрины де Сетмон и, без сомнения, обогатила эти
персонажи некоторыми чертами.
Дюма выезжал в свет один. Он служил украшением салона госпожи Обернон,
охотницы за львами, которая носила в волосах миниатюрный бюст Дюма
наподобие диадемы. Госпожа Арман де Кайяве (за брата которой в 1880 году
вышла Колетта), исподволь подбиравшая знаменитостей для своего будущего
салона, видела в Дюма звезду первой величины. Он ходил также, как говорит
Леон Доде, "систематически принимать яд у принцессы Матильды в обществе
Тэна, Гонкура и Ренана..." За столом "он отпускал колючие словечки",
сопровождаемые "охами" и "ахами" обедающих дам. Он разговаривал, как
персонажи его комедий.
Некая наглая особа спросила его по поводу пьесы, в которой он изображал
светских женщин: "Где вы могли их узнать?" - "У себя дома, сударыня", -
отвечал Дюма. Какой-то скучный человек, которого Дюма прозвал "индийской
почтой" за то, что рассказам его не было конца, начинает очередную
историю, потом останавливается и говорит: "Простите, дальше не помню..."
На это Дюма со вздохом облегчения: "Ах, тем лучше!" Говорят о Дюрантене,
чью пьесу "Элоиза Паранке" Дюма переделал. Кто-то спрашивает: "Кто он
такой, этот господин Дюрантен?" - "Видный адвокат, - отвечает Дюма, - и
драматург - в мое свободное время". Он рассказывает, что недавно встретил
мадемуазель Дюверже, которую знал тридцать лет тому назад. "Да, - замечает
он, - она мне напомнила мою молодость, но отнюдь не свою".
После такого фейерверка Вистлер говорил с сатанинским смехом: "Он хочет
подобрать патроны, хе, хе, но некоторые из них уже отсырели..."
Леон Доде, слегка раздраженный нападками великого человека на адюльтер,
находил, что в нем есть что-то от "неудавшегося протестанта", но признавал
за ним отвагу и независимость: "Он не лизал пятки высокопоставленным
лицам... Он твердо держался своей манеры - угрюмо принимать комплименты...
В общем, несмотря на некоторые оговорки, которые можно сделать, у него
было много обаяния..."
Это обаяние могущественно действовало на женщин. Он по-прежнему
противился их домогательствам. С Леопольдом Лакуром, молодым
преподавателем из Невера, написавшим очерк о его пьесах, он был
откровенен. Дюма пригласил его к себе побеседовать. Лакур был очень
взволнован встречей с этим истинным королем французской сцены.
"Я воспользовался пасхальными каникулами (1879 г.), чтобы отправиться
по его приглашению на авеню Вильер, 98, где у него был особняк средней
величины и весьма простого вида - он напоминал загородный дом среднего
буржуа. Единственную его роскошь составляла довольно изрядная картинная
галерея на втором этаже, но в первое свое посещение я ее не видел и должен
сразу же сознаться, что в тот день, когда он повел меня туда, очень гордый
своей коллекцией, мне понравилась в ней едва половина картин. Наряду с
картинами, пейзажами и портретами бесспорной ценности (а именно, если мне
не изменяет память после стольких лет, полотнами Теодора Руссо, Дюпре,
Бонна) в большинстве своем там были вещи, ценные не сами по себе, а по
стоящим под ними именам, которые высоко котировались во времена Второй
империи. Они были не более чем любопытны. Но сам он - с той минуты, как мы
с ним остались с глазу на глаз в его рабочем кабинете, где вместо каких бы
то ни было украшений над обыкновенным черным бюро висела прекрасная
картина Добиньи, - сам он восхитил меня необыкновенно. Я никогда не видел
его раньше. Высокий, широкоплечий, очень стройный, он выглядел
величественно вьющиеся волосы с едва заметной проседью - ему было всего
пятьдесят пять лет - обрамляли лицо властителя, лицо, о котором я уже
писал и которое в такой мере способствовало его репутации гордеца.
Впрочем, никакого сходства с отцом. Его незаконнорожденный брат, гигант
Анри Бауэр - вот кто позднее явил мне живой портрет автора
"Монте-Кристо"... После новых изъявлений благодарности, без всякой лести,
он расспрашивает меня о моей преподавательской работе, о любимых книгах,
затем вдруг, к моему изумлению, задает вопрос: "Известно ли вам, почему
Иисус завоевал мир?" - "Прежде всего, - осмеливаюсь я возразить, - он
завоевал не весь мир, а только его часть". - "Пусть так! Но эта часть как
раз и представляет наибольший интерес с точки зрения современной
цивилизации. Итак, я повторяю свой вопрос". - "Да потому, что Иисус был
распят за проповедь своего учения о бесконечном милосердии и всеобщей
любви". - "Несомненно, но главным образом потому, что, проповедуя любовь,
он умер девственником". (Дюма был одержим идеей - я не знал этого -
написать пьесу под названием "Мужчина-девственник".)
"Лучшая из женщин, самая преданная, рано или поздно причинит Вам
посильное зло. Г-жа Литтре, святая женщина, ждала сорок лет к смертному
ложу атеиста, которого она боготворила, она привела священника, и тот
покрыл бы имя Литтре позором, вернув его в лоно церкви, если бы удалось
обмануть общественное мнение. Существуют Далилы исповедальни и Далилы
алькова. Непобедим только мужчина-девственник. Вот почему я повторяю вам:
если бы Иисус не умер девственником, ему не удалось бы покорить мир".
|
|
