В жизни между Эме Декле  и  Бланш  Пьерсон  установилось  соперничество
совершенно другого рода, но почти такое же страстное, как между  Севериной
и Сильванией. Речь шла о том,  чтобы  завоевать  не  мужчину,  а  публику.
Как-то раз, когда Пьерсон в одной из пьес Дюма  должна  была  выступить  в
роли, которую обычно играла Декле, последняя написала ей: "Дорогая  Бланш,
завтра ты будешь играть мою  роль.  Постарайся  не  затмить  свою  подругу
Декле". На следующий день после спектакля Бланш получила еще одну записку:
"Дорогая малютка Бланш, ты поистине чудесный товарищ. Это хорошо  с  твоей
стороны. Декле". Зло и не лишено остроумия.
  Дюма писал "Княгиню Жорж" для Декле.  Это  подтверждает  его  письмо  к
другу - хранителю Национальной  библиотеки  и  рецензенту  Комеди  Франсез
Лавуа  то же письмо показывает, что автор его, хотя он был  тогда  еще  не
стар, чувствовал себя уже больным человеком.

  Дюма-сын - Анри Лавуа: "Полагаю, сударь, что Вы - а также госпожа Декле
- окажетесь довольны теми тремя  действиями,  над  которыми  я  тружусь  в
настоящее время.  Ей  будет  на  чем  показать  себя.  Вещь  обещает  бить
оригинальной, живой, а развязка ее - необычной. Я бы уже кончил  ее,  если
бы моя башка не принималась время от времени вновь терзать меня, а  с  нею
заодно все мои нервы - шейные, позвоночные, симпатические и прочие. Погода
меж тем хорошая и весьма прохладная  но прежде я слишком много требовал от
своей бренной оболочки  теперь она взбунтовалась. В один прекрасный день я
почувствую боль в виске ткнусь носом в стол, и все  будет  кончено.  Сарсе
наговорит обо мне кучу вздора, а "Иллюстрасьон" поместит  мой  портрет.  А
что потом?
  Мне осталось написать всего одно действие. На это  требуется  не  более
суток. Однако эти сутки наступят лишь через несколько дней. Дожидаясь  их,
я намерен хорошенько  попотеть,  чтобы  облегчить  свой  мозг,  и  принять
холодный душ, чтобы укрепить свой организм. Извольте  обходиться  со  мной
уважительно. Знайте: г-н Дюпанлу написал на  днях  письмо  (я  видел  его)
некоей даме - своей сестре во Христе, где заявил, что он прочитал "Взгляды
госпожи Обре" и что там есть превосходные места!
  Когда увидите  Араго  [в  то  время  -  министра],  передайте  ему  мои
поздравления. Хорош он, ничего не  скажешь.  Старый  метод.  Мы  учтивы  с
нашими врагами, отказываем в ордене (Полю)  Шаба,  который  создал  лучшие
произведения прошлого года, имеет уже три медали и требует этот  орден  по
праву, и подносим его художнику из Орнана, который считает нас прохвостами
и бросит нам этот крест в лицо... Надо  поощрять  талантливых  живописцев.
Подденьте его немножко. Сделайте это для меня.
  У нас все чувствуют себя хорошо, а Колетта  -  она  цветет  -  на  днях
сказала мне забавную вещь. Я спросил ее: "Я собираюсь написать  завещание.
В случае, если мы все, кроме тебя, умрем, на чьем попечении хотела  бы  ты
остаться?" Она подумала с  минуту  и  заявила:  "На  попечении  принцессы"
[принцесса Матильда Бонапарт].

  Дюма всегда отдавал предпочтение Шаба перед Курбе, это была одна из его
слабостей.
  "Княгиня Жорж" имела успех. "Жена Клавдия" провалилась.  Дюма  говорил,
что женская часть публики, которая, собственно, и есть публика,  никак  не
могла согласиться с тем, что главный женский персонаж пьесы - чудовище,  и
еще менее с тем, что Клавдий Рюпе присвоил себе право убивать. "Публика не
любит, когда убивают женщину... Она продолжает считать женщину  хрупким  и
слабым созданием, которое в начале пьесы надо  любить,  чтобы  в  конце  -
жениться. Если она согрешила, надо ее простить   кто  ее  убивает,  должен
умереть вместе с ней..."
  Даже Декле испугалась роли Цезарины, в чем призналась автору.  В  самом
деле,  пьеса  эта  немногого  стоит.   Похищение   секретных   документов,
происходящее в совершенно невероятных условиях, отдает плохим  полицейским
романом. Клавдий - более чем совершенство, Цезарина - более чем  чудовище.
В начале своего творчества Дюма использовал личные воспоминания,  интимные
чувства и соединял, создавая вполне приемлемый сплав, субъективный  взгляд
с объективной реальностью. Теперь же, одержимый  несколькими  отвлеченными
идеями, он  написал  тенденциозную  пьесу,  не  имевшую  ничего  общего  с
действительностью.
  В "Жене Клавдия" он вывел одно  лицо  -  еврея  Даниеля,  мечтающего  о
возрождении своего народа на земле Палестины.  Хотя  он  был  изображен  с
симпатией,  многие  зрители  евреи  заявили  протест.   В   своем   пылком
французском патриотизме, особенно сильном в пору бедствий Франции  (многие
из них были эльзасцы), они и думать не хотели о другой родине.

  Дюма-сын - барону Эдмону Ротшильду:  "Если  какой-либо  народ  сумел  в
десяти коротких стихах создать кодекс морали для  всего  человечества,  он
поистине может называть  себя  народом  Божьим...  Я  задавался  вопросом:
принадлежи я к этому народу, какую миссию возложил бы я на себя? И в ответ
я сказал себе, что мною всецело владела бы одна мысль  -  отвоевать  землю
моей древней родины и восстановить Иерусалимский храм... Именно эту  мысль
я и воплотил в образе Даниеля..."

  Критика наравне с публикой невысоко оценила "сложную  символику"  "Жены
Клавдия". Кювийе-Флери, критик академического толка, не лишенный  таланта,