молодому художнику. Они были так близки по духу, что почти всегда совершенно 
одинаково 
судили о вещах. Ренуар говорил с ним так, будто беседовал с самим собой. "Не 
нужно 
самолюбования, но и не стоит считать себя хуже других. Надо знать себя, знать 
себе цену. Когда я 
гляжу на картины старых мастеров, то кажусь себе карликом рядом с ними. И все 
же, думаю, 
среди моих работ найдется достаточно таких, которые обеспечат мне место в ряду 
художников 
французской школы. А я очень люблю эту школу - ясную, обаятельную и 
представленную 
такими великолепными мастерами... И столь бесконечно далекую от всякой шумихи!" 

Иногда, 
после очередного сеанса разглядывая свой холст, он, смеясь, восклицал: "Кажется,
 
сегодня я был 
чуть-чуть гениален! "
       Случалось, он вскрикивал радостно, восхищенно: "Взгляните-ка на эти 
оливы, как красиво 
они освещены... Блики света будто драгоценные камни. Розовый свет и синий. И 
сквозь него 
видно небо. С ума сойти. И горы вон там вдали будто плывут с облаками... Похоже 

на фон у 
Ватто".
       Тело художника старилось, но источники восторга в его душе были 
неиссякаемы.
       К сожалению, этот 1902 год, год, когда Ренуар жил в Каннэ, ознаменовался 

тревожным 
обострением ревматической болезни. В марте Ренуар жаловался Дюран-Рюэлю, что 
ноги "с 
трудом его носят". Вернувшись в Париж в последних числах апреля, он вынужден 
был 
покинуть 
свою квартиру на улице Ларошфуко: взбираться на пятый этаж было ему не под силу.
 
По счастью, 
удалось снять квартиру на втором этаже дома, на взгляд Ренуара чрезвычайно 
удачно 
расположенного: он стоял на склоне Монмартрского холма, у опушки Маки. Это был 
дом номер 
43 по улице Коленкур. Ввиду покатости склона квартира нависала задними 
комнатами 
прямо над 
улицей. Удобно было и то, что в доме номер 73 по той же улице была свободна 
весьма приличная 
мастерская, выходившая в небольшой садик.
       Однако недуг поразил не только руки и ноги художника. Парализован был 
нерв левого 
глаза. На исхудалом лице острый, пронзительный взгляд в короткий срок приобрел 
странную 
неподвижность 1.
           1 Рассказано Жаном Ренуаром.
       
       На Монмартре, как и в Эссуа, Ренуар продолжал писать обнаженную натуру и 

портрет 
Жана. Осенью Жан должен был поступить в пансион Сент-Круа. В связи с этим 
собирались 
остричь прекрасные длинные кудри ребенка, что весьма огорчало художника. 
Ножницы 
парикмахера быстро расправились с локонами мальчика. Ренуар горевал. У сына 
были 
не волосы, 
а "золото", чистое солнце. После этого он уже редко писал Жана. Впрочем, у него 

оставались 
женщины. В кустах, которые иначе не назовешь, как "плотскими", под его кистью 
возникали 
великолепные красавицы. Чем больше иссыхало его собственное тело, тем щедрей 
становилась 
плоть женщин на его холстах. Своей обескровленной, костенеющей рукой Ренуар 
писал могучих 
Венер, грузных, плодовитых самок.
       Но помимо женщины, был еще плод, ею рожденный. Дитя. В данном случае 
Коко. Ренуар 
запечатлевал движения и мимику ребенка с глубоким человеческим и художническим