женщин, тщету их существования и, умиляясь до слез, прославляет женщину как 
самую 
великолепную, бесценную, прелестную игрушку, дарующую отдохновение его детской 
душе..."
       Орье был не столь уж далек от истины. Хотя, конечно, критик не мог 
угадать, куда шел 
влекомый своим "идеализмом", волшебством своего искусства Ренуар, он видел лишь 

мир, весь 
трепещущий, согретый сверканием неба и человеческих тел, исполненный животного 
блаженства. 
Но если рукой Гогена водила мечта, то она же водила рукой творца "Купальщиц".
       Однако несравненно значительнее суждения, высказанного Орье, был сам 
факт 
появления 
его статьи. Факт этот говорил о том, что своеобразие, а следовательно, и 
значение творчества 
Ренуара все яснее осознавались современниками: ценность великих произведений 
искусства в том 
и состоит, что они уникальны и неповторимы. Впрочем, современники настолько 
ясно 
это 
осознавали, что Морис Жуайа, преемник Тео Ван Гога в художественной галерее 
Гупиля на 
бульваре Монмартр, собирался независимо от Дюран-Рюэля организовать "полную 
выставку" 
всех картин Ренуара, с тем чтобы "привлечь внимание" публики к этому художнику. 

Напрасная 
мечта! "Полная выставка всех картин" Ренуара состоялась, как и было намечено, в 

мае 1892 года в 
картинной галерее Дюран-Рюэля.
       К сожалению, начало 1892 года было несчастливым для всех друзей 
семейства 
Мане. В 
январе всеобщую тревогу вызвало резкое ухудшение состояния здоровья Эжена.
       "Погода стоит прескверная, а Эжен, поднявшийся с постели, так ужасно худ,
 
что его почти 
не видно за столом, - писала Берта Моризо 11 января Малларме. - А потому, жалея 

Вас, я 
освобождаю Вас от обязанности быть у нас в четверг 14 числа. Хотите, перенесем 
нашу встречу на 
21 января? "
       Период дружеских обедов, увы, миновал безвозвратно. После небольшой 
передышки 
недуг, подтачивавший жизненные силы Эжена, вновь обострился, заставляя его 
жестоко страдать.
       Берта старалась быть мужественной, но, хотя друзья и поддерживали ее 
морально, все же 
временами она впадала в отчаяние.
       Оглядываясь на прошлое, гордая, печальная обитательница Рю де Вильжюст 
поверяла 
бумаге стенания, в которых раскрывалась ее страдающая душа:
       "Мне нравится опускаться до самых глубин страдания, я думала, что после 
можно опять 
воспрянуть. Но вот уже три ночи подряд я плачу, моля судьбу о пощаде. Память - 
вот подлинная 
непреходящая жизнь; что же забылось, стерлось, то, значит, не стоило ничего, 
значит, его будто и 
не было. Счастливые часы и страшные часы остаются нетленными, и разве нужны 
вещные 
доказательства, чтобы служить нам реликвиями? Это слишком примитивно. Любовное 
письмо 
лучше сжечь... Я хотела бы заново прожить мою жизнь, записать ее, поведать о 
моих слабостях, но 
нет, к чему это? Я грешила, страдала, я искупила мои грехи. Я лишь написала бы 
скверный роман, 
попытайся я рассказать то, что тысячу раз уже было рассказано".
       В начале апреля состояние Эжена ухудшилось. "Недуг изменил свой облик. 
Болит сердце 
и распухают ноги", - писала Берта 8 числа. 13 апреля все было кончено.
       Весна, сулившая столько надежд, весна, которой было суждено стать весной 

его 
торжества, была омрачена для Ренуара горем Берты.
       В начале мая, через две недели после смерти Эжена Мане, в галерее Дюран-
Рюэля