спокойное, в котором выразил свое согласие участвовать в выставке, однако не 
преминул 
подчеркнуть:
       "Прошу Вас сказать этим господам, что я не собираюсь отказываться от 
Салона... 
Надеюсь, мне простят эту маленькую слабость. Уж если я выставляюсь с Гийоменом, 

могу 
выставиться и с Каролюсом-Дюраном..."
       В мае в Салоне должен был быть выставлен портрет работы Ренуара.
       По воле торговца состав группы изменился. Старые ее участники в конце 
концов с 
большей или меньшей готовностью уступили.
       По сути дела, группа как таковая стала теперь понятием историческим. И 
однако, никогда 
еще она не представала перед публикой столь монолитно, словно и в самом деле 
вопреки 
углубляющимся расхождениям и взаимному недовольству импрессионисты, прежде чем 
окончательно разойтись, хотели продемонстрировать свое единство - то единство, 
в 
каком их 
будет воспринимать публика в будущем. Почти все статисты ушли. В залах на улице 

Сент-Оноре 
было представлено всего девять художников. Однако, кроме двух отсутствующих, 
Дега и Сезанна, 
все те, кто воистину создал импрессионизм, те, кому он обязан своим значением, 
кто обеспечил 
ему долгую и плодотворную жизнь, оказались плечом к плечу на этой седьмой 
выставке, которую 
критика приняла спокойно и даже благосклонно. ("Должно быть, Дюран-Рюэль 
обработал 
прессу", - писал Эжен Мане.) Ренуар, Моне, Сислей, Писсарро, Берта Моризо и 
благодетель 
группы Кайботт соседствовали здесь с тремя друзьями Писсарро: Виктором Виньоном,
 
Гийоменом и Гогеном - тем самым Гогеном, которого так не любили Ренуар и Моне. 
Но участие 
Гогена в этой выставке теперь, по прошествии времени, приобретает в наших 
глазах, в глазах 
потомков, особенно глубокий смысл, потому что оно предвосхищает будущее, то, 
что 
назавтра 
должно было родиться из импрессионизма, те победы, дерзания, которые без 
импрессионизма и 
его неблагодарного отца Мане, без глубокого переворота, какой они вызвали, были 

бы 
невозможны.
       В числе двухсот произведений, представленных на выставке, Дюран-Рюэль 
показал 
двадцать пять картин Ренуара, и среди них "Завтрак гребцов". Художник очень 
беспокоился о 
том, какое впечатление производят его холсты. Он также немного сожалел об 
излишней резкости, 
какую проявил в своей переписке с Дюран-Рюэлем, опасался, что вел себя 
недостаточно 
"благоразумно". Тем более он торопился вернуться в Париж, где после того, как 
он 
"многому 
научился", у него было "много дела", писал он Жоржу Ривьеру. Но доктор 
решительно 
воспротивился его возвращению и посоветовал еще недели две по меньшей мере 
побыть на юге и 
подлечиться. Так как Сезанн, не находивший себе места из-за предстоящего Салона,
 
собирался 
3-4 марта уехать из Эстака в Париж, Ренуар решил вернуться в Алжир. Лот, 
приехавший за ним в 
Эстак, должен был его сопровождать. А в Алжире их ждали Корде и Лестренге.
       Эту новую поездку Ренуар рассматривал просто как досадную "задержку". Он 

только 
надеялся, что ее скрасит общество друзей. И еще он хотел воспользоваться ею, 
чтобы, как только 
он немного восстановит силы, начать писать. В прошлый раз он привез из Алжира 
одни только 
пейзажи, на этот раз он решил удовлетворить желание Дюран-Рюэля и написать 
несколько 
портретов. Едва Ренуар поселился в Алжире на улице ла Марин, 30, он стал искать