| |
сложил с себя временные обязанности управителя. А на место Пети назначили
другого
губернатора. И в апреле 1904 года, к удивлению и негодованию Пикено, сержант
Клавери вновь
водворился в Атуоне. И тут, казалось, дух Гогена ожил в бывшем управителе
Маркизских
островов.
"Я нахожу, что меня незаслуженно дезавуировали, и почтительно, но
решительно против
этого возражаю, - тотчас написал он новому губернатору. - Имею честь, господин
губернатор,
просить Вас довести мой протест до сведения господина министра колоний, к
высшему
правосудию которого я и взываю. Если, однако, глава нашего департамента
посчитает, что я
неправ, я буду признателен ему, если он позволит мне воспользоваться моими
правами на
отставку и пенсию. Свободный от всяких административных обязательств, я смогу
тогда,
господин губернатор, опираясь на доказательства, объявить во всеуслышание обо
всех
притеснениях и злоупотреблениях, в которых повинны жандармы наших поселений, в
частности,
на Маркизах".
Губернатор немедля ответил Пикено:
"Имею честь сообщить Вам, что должен призвать Вас не выходить за рамки
тех
обязанностей, которые возложены на Вас в местной администрации. Полгода назад
освобожденный по служебной надобности от должности управителя Маркизского
архипелага,
которую вы временно исполняли, Вы в настоящее время не должны иметь никакого
касательства к
делам этого архипелага и в особенности Вам надлежит воздерживаться от замечаний
по поводу
решений, которые я нахожу нужным принимать в интересах службы. Прошу Вас в
дальнейшем
соблюдать большую осмотрительность. С другой стороны, считаю своим долгом
уведомить Вас,
что с ближайшей же почтой буду просить о Вашем выходе в отставку, как только Вы
будете иметь
на нее право".
Три недели спустя Клавери дали чин унтер-офицера.
Маркизским жандармам не суждено было забыть Гогена. Но отношение их к
нему с
годами полностью переменилось. Выйдя в отставку и поселившись в департаменте
Верхняя Сона,
Шарпийе с умилением вспоминал "мэтра Поля Гогена", "выдающегося человека",
"несчастного
великого художника", с которым он имел счастье встречаться на Маркизах. "Это
был
человек,
каких я в жизни не видывал, - рассказывал он. - Прозорливец".
Клавери чтил память художника еще более пылко. Выйдя в отставку, он
держал табачную
лавчонку в Монгайаре, в Верхних Пиренеях, и благоговейно показывал покупателям
маленькую
витрину, где хранились деревянные скульптуры того, кого он когда-то преследовал
и кто теперь
сделался его кумиром" *.
Однако на островных миссионеров эта запоздалая благодать не снизошла.
Один из них,
когда-то знавший художника, писал в 1934 году преподобному отцу Анри де
Лаборду:
"Какую бы
ценность ни представляли его произведения, я хотел бы, чтобы имя этого жалкого
человека было
предано забвению. Как видите, я не сторонник того, чтобы делать различие между
автором и его
произведениями. Должно быть, я слишком долго жил поблизости от этого господина"
**.
* Бернар Вилларе.
** Письмо, опубликованное в каталоге выставки Гогена в Оранжери де
Тюильри в 1949 году.
Жестокие слова. Впрочем, не более жестокие, чем официальный отчет о
деятельности
|
|
