в марте на 
Маркизы явится колониальная инспекция. Он тотчас составил для этой комиссии 
длинный доклад 
о поведении островных жандармов, которые пользуются слишком большой и 
"бесконтрольной" 
властью и действуют по произволу. Они терроризируют туземцев ради того, чтобы 
добиться от 
них каких-нибудь услуг или выманить у них съестное и даже редкие старинные 
скульптуры, 
которые еще можно найти у маркизцев. А тех, кто оказывает сопротивление, они 
душат 
штрафами. Треть эти штрафов еще до недавнего времени они взимали в свою пользу. 

"Право на 
эту третью часть, - писал Гоген, - было недавно упразднено, но в отместку 
жандармы стали 
чаще составлять протоколы, несомненно, чтобы доказать, что они всегда исполняли 

и продолжают 
исполнять то, что они именуют своим долгом". Короче, эти "цивилизаторы" 
преуспели в одном - 
внушили туземцам ненависть к европейцам. "Чего же мы, собственно, добиваемся? 
Чтобы 
правосудие было правосудием не на словах, а на деле" *.
       * По документам, собранным доктором Марселем Потье, которые Жан Луаз 
цитирует в "Газетт де 
боз-ар" за январь - апрель 1956 года, на 1 августа 1903 года среди сумм, 
предназначенных "ко взиманию" 
в Атуоне, было названо 2380 франков торгово-промышленного налога и 20075,74 
франка штрафов. "Все это 
должно быть истребовано, - гласят официальные инструкции, - а неподчинившиеся 
должны быть 
незамедлительно подвергнуты преследованию. Специальный уполномоченный (сержант 
Клавери) имеет, 
таким образом, возможность пополнить свой сейф...".
       
       Гоген показал этот обвинительный документ пастору Вернье, которого 
уважал 
за 
внутреннее достоинство и либеральные взгляды. Вернье осторожно посоветовал ему: 

"Подождите". Но Гоген ждать не стал. И как он уже поступил прежде с письмом к 
губернатору, он 
отправил копию своего текста в Париж, на сей раз Шарлю Морису. "Прошу тебя со 
всем 
присущим тебе талантом поднять побольше шума в прессе... В твоих руках, 
благородное дело, 
поторопись же, поторопись".
       Попытки Гогена увидеться с главой инспекционной комиссии, Андре Салем, 
успехом не 
увенчались - Саля настроили против художника. В своем докладе Министерству по 
делам 
колоний Саль даже не упомянул о том, что так волновало Гогена, зато упомянул о 
художнике и 
выразил сожаление, что он причинил столько вреда школам миссии, которым, с 
другой стороны, с 
сожалением отмечал Саль, урезали субсидии.
       Поскольку представители администрации его избегали, Гоген попытался еще 
раз воззвать 
к Парижу. Инспектор Саль прибыл на Маркизы на канонерке "Усердная". Один из 
офицеров ее 
команды был сыном депутата Дени Кошена, большого ценителя искусства. Художник 
принял 
офицера в Доме наслаждений и вручил ему письмо к отцу. Гоген надеялся, что его 
настойчивость 
заставит прислушаться к его голосу. Между тем здоровье Гогена становилось все 
хуже, но 
подобно Флоре Тристан, которая, и больная, продолжала выступать перед рабочими, 

Гоген не 
переставал защищать туземцев. Если он одержит победу, "многие несправедливости 
будут 
отменены, а ради этого стоит пострадать", - твердил он с той же страстной 
убежденностью, что и 
агитаторша 1844 года.
       "Поторопись же, поторопись", - писал Гоген Морису, добавляя: "Меня вот-
вот выдворят 
отсюда". Гоген ошибался только отчасти. Губернатор Пети, пересылая донесение 
Саля министру,