американскими и китайскими торговцами, так как французы совершенно не 
занимались 
ни 
банковскими операциями, ни коммерцией на этом архипелаге. Коммерческое общество 

должно 
было кредитовать Гогена по чекам, которые его французские корреспонденты 
посылали ему через 
гамбургский банк "Шарф и Кайзер", и записывать на его счет то, что он получал 
натурой и 
деньгами в фактории Атуоны. Часть своих закупок Гоген делал в лавке Варни. 
Коммерческое 
общество и Варни продали ему примерно на две тысячи франков материалов для 
постройки 
жилья.
       Гоген нанял двух слуг - один из них, племянник Тиоки, Кахуи, должен был 
готовить 
пищу. Хотя Гоген так превозносил примитивное существование, он, однако, 
предпочитал 
консервы местной пище и дюжинами заказывал банки с говядиной, консервированные 
рубцы, 
спаржу, горошек, сардины и разные соленья. Чтобы разнообразить свой стол, он 
покупал у 
туземцев птицу и молочных поросят. Впрочем, они охотно приносили ему в подарок 
фрукты, яйца 
и рыбу, а он вознаграждал их щедрой рукой, угощая ромом. Кроме того, Гоген 
иногда ходил на 
берег стрелять морских птиц.
       Это был один из постоянных маршрутов его прогулок. Вообще-то больные 
ноги 
мешали 
ему ходить. Но иногда, вечерами, облачившись в свою маорийскую рубашку, в 
набедренной 
повязке, в зеленом берете с серебряной пряжкой и в сандалиях, он с трудом 
поднимался, ковыляя 
и опираясь на одну из своих резных палок, до самой вершины горы, которая метров 

на сто 
возвышалась над Бухтой Предателей. Блики света трепетали на поверхности океана, 

из которого 
вздымались скалистые громады соседних островов - справа Тахуата, напротив 
Мотане 
и чуть 
поодаль Фату-Хива. За его спиной шумели пальмы, низвергались водопады. "Мы 
исчерпали все, 
что можно выразить словами, и теперь храним молчание. Я смотрю на цветы, 
недвижные, как и 
мы. Слушаю огромных птиц, замерших в воздухе, и мне открывается великая истина".
 
Напоив 
взгляд вечным и бескрайним, Гоген спускался в Атуону. На набалдашнике одной из 
своих палок, 
он вырезал мужчину и женщину в любовной борьбе, на набалдашнике другой - фаллос.

       Он снова начал писать. Почти без усилий. "Здесь, - сообщал он Монфреду, 
- 
поэзия 
присутствует во всем, чтобы вызвать ее к жизни, когда пишешь картину, надо лишь 

следовать 
своей мечте. Если бы мне удалось прожить два года, не зная болезней и слишком 
больших 
денежных забот, которые теперь особенно плохо отражаются на моих нервах, я 
добился бы 
определенной зрелости в моем искусстве". Влияние новой обстановки внесло свежую,
 
более 
терпкую струю в его живопись, как, например, в картине, которую он написал в 
конце года, "И 
золото их тел" *, на которой две обнаженные маркизские женщины сидят на 
фиолетовой земле на 
фоне зелени и оранжевых цветов.
       * В настоящее время находится в Лувре.
       
       "May тера!". Давно канули в прошлые времена, когда Гоген боялся 
последовать совету 
стариков Матаиеа. Кроме его официальной вахины, четырнадцатилетней Мари-Роз 
Ваэохо, 
которую он в ноябре увел из католической школы для девочек и которой в том же