вибрация рисунка - одни цветы уже облетели, у других повисли завядшие лепестки, 

у третьих 
они как бы шевелятся и извиваются, передавая движение переплетающимся стеблям. 
В 
них еще 
пульсирует жизненная сила, противостоящая покою увядания. В этом есть что-то 
тревожащее, 
драматичное; это борьба жизни и смерти, но показанная не в абстрактных сюжетах 
средневековой мифологии, переданных Гогеном или Бернаром, а "...в великой книге 

природы".
     В связи с этим следует упомянуть и о еще одной проблеме искусства Ван Гога 

- о 
проблеме психологизма, его особом методе познания действительности, о чисто 
вангоговской 
"одушевленности". Дышать, чувствовать, двигаться могут куст, горы, дерево, 
дорога, космос - 
у Ван Гога страдают даже камни. Вот почему малое и великое зачастую взяты у 
него 
в 
одинаково огромном художественном масштабе. Самой же существенной стороной 
этого 
метода было то, что мерилом всего, началом начал неизменно оставался человек. 
Психологизм 
как важнейшая сторона художественного видения Ван Гога был не чем иным, как 
практическим 
выражением его гуманистического миропонимания.
     Гуманизм и был той основой, на которой он строил свои планы возрождения 
искусства, 
которое, как он считал, в условиях буржуазного общества зашло в тупик. Ван Гог 
понимал, что 
дело не по плечу одиночке и может быть осуществлено лишь совместными усилиями 
группы 
единомышленников. Но возрождение искусства может быть лишь следствием 
общенационального подъема, и прежде всего подъема духовного. О каком же 
духовном 
подъеме могла идти речь в конце XIX столетия в капиталистическом обществе, 
задыхающемся 
в своих противоречиях? Как могли преодолеть эту преграду несколько разбросанных 

по свету 
отверженных художников? Потому и дрогнула в конце концов монументальная 
гармония 
сезанновского искусства, растаял воздушный замок таитянского рая Гогена, а Ван 
Гог в итоге 
пришел к трагическому выводу о невозможности противостоять враждебным силам 
окружающего мира. "Видишь ли, дружище, беда в том, что Джотто и Чимабуэ, а 
также 
Гольбейн и Ван Эйк жили в обществе, похожем, так сказать, на обелиск, в 
обществе, так 
архитектонически рассчитанном и возведенном, что каждый индивидуум был в нем 
отдельным 
камнем, а все вместе они поддерживали друг друга и составляли одно 
монументальное целое ... 
Мы же пребываем в состоянии полного хаоса и анархии..." - эти строки 
вангоговского письма 
достаточно красноречивы. Арльский эпизод с Гогеном ничего не менял. Он лишь 
ускорил 
события.
     Ван Гог сдается не сразу. Предвидя неизбежность катастрофы, он удесятеряет 

интенсивность и без того напряженной работы. Он еще в силах создать десятки 
потрясающих 
своей проникновенностью картин. Но отчаяние - плохой советчик. Светлое здание 
искусства, 
указующего путь к освобождению и счастью, дало трещину, а потом и совсем 
распалось. 
Избежать этого Ван Гог не был в состоянии, так как его рукой и мыслью водила 
эпоха, 
современником которой он был и трагические противоречия которой ему было 
суждено 
выразить в последние полтора года своей жизни.
     Печально лицо мадам Рулен в знаменитой "Колыбельной", ничем не остановить 
лавины 
мазков, заставляющих трепетать в лучах огромного раскаленного добела солнца 
"Красные 
виноградники"; не отделаться от ощущения надвигающейся беды, которой пропитана 
атмосфера "Ночного кафе" - "...места, где можно сойти с ума или совершить