хорошо 
обосновано, как сто лет назад третье сословие против остальных двух..." Ван Гог 

словно 
предчувствовал грядущие социальные катаклизмы: "...многое страшно меняется и 
еще 
сильнее 
будет меняться: мы находимся в последней четверти столетия, которое снова 
кончится 
огромной революцией...", "...все эти цивилизованные люди рухнут и будут словно 
ужасающей 
молнией уничтожены революцией, войной и банкротством прогнившего государства".
     В XIX веке сомнения были ведомы многим коллегам Ван Гога. Но их острота 
ничто в 
сравнении с той, которую изведал на себе каждый из постимпрессионистов. Многое 
пошатнулось в жизни Ван Гога, многое из того, что он намеревался совершить, так 

и осталось 
недостигнутым, и лишь одно не поколебалось в нем на протяжении всей его 
творческой судьбы 
- безграничная вера в человечность искусства.
     Можно с уверенностью утверждать, что альфой и омегой художественного мира 
Ван Гога, 
его эстетики и мировоззрения был и оставался человек. Безгранично разнообразие 
настроений и 
мыслей, пронизывающих его картины и рисунки. Человеческий интеллект и 
человеческое 
чувство стали той призмой, через которую его восприятие окружающего 
преломлялось 
в 
особую систему художественных образов.
     Еще за несколько лет до своего знакомства с импрессионистами, работая в 
глуши 
голландской деревни, вслед за Милле объявив себя крестьянским живописцем, Ван 
Гог, 
изображая своих героев, то занятых изнурительной работой, то просто устало 
позирующих, 
старался выразить в искусстве нечто неизменное и вечное, самую суть 
многотрудной 
жизни 
этих людей.
     В первых рисунках и картинах Ван Гога нетрудно обнаружить погрешности в 
композиции 
или технике. Но одно безусловно: запечатленные в них шахтеры, землекопы или 
крестьяне 
содержат в себе столько серьезного и прочного, столько простоты, 
выразительности 
и силы, что 
рядом с их грубыми, но такими поразительно правдивыми фигурами персонажи 
полотен 
мастеров гаагской школы, даже самого Милле, кажутся вялыми и сентиментальными. 
Таким 
образом, уже первые шаги Ван Гога в искусстве далеки от элементарного 
школярства. Ведь, 
придя в искусство двадцатисемилетним, он уже видел и пережил столько горя, 
нищеты и 
несправедливости, сколько иному не довелось бы увидеть и за целую жизнь. Ему не 

хватало 
художественных знаний и навыков: рука еще отставала от велений головы и сердца. 

Что ж, тем 
упорнее он работал, изучая музеи и искусство современников. "Старые" голландцы 
- 
Рембрандт, Хальс, Ван Гойен, Бейтевег, Рёйсдаль, Поттер, Конник; и голландцы 
"новые" - 
братья Марисы, Мауве, Раппард, Вайсенбрух и особенно Исраэлс - стали для Ван 
Гога той 
платформой, на которой возводился фундамент его искусства. Но вот что 
характерно: любя и 
изучая своих соотечественников - мастеров гаагской школы, немало заимствуя из 
их 
живописных и технических навыков, Ван Гог не следовал им в главном. Ему был 
чужд 
спокойный меланхолический характер их произведений, то умиротворенно-
созерцательное 
настроение, которое являлось следствием мирного пути развития этой 
благополучной 
и 
безнадежно провинциальной школы. Картины этих художников были лишены той