порой 
признавался в том, что его силы иссякли, это отчасти объяснялось тем, что вот 
уже несколько 
месяцев Винсента раздирали враждебные силы. В нем шла борьба между тем, чем он 
сам был, и 
тем, что он увидел в Провансе, между тяготением к классической стройности, 
которая заявляла 
здесь о себе на каждом шагу, и его собственным темпераментом художника барокко.
     А теперь появился Гоген и толкает Винсента, причем с каждым днем все более 

решительно, к классицизму, к работе по воображению, к абстракции, к геометрии, 
к 
статическому, декоративному началу и к символике. Прежде Винсент был один на 
один с 
природой Прованса. Ему удавалось хитрить, чтобы вопреки всему, не теряя своего 
лица, 
извлекать пользу из соблазнов классицизма. С Гогеном хитрить не удается. Тоном, 

не 
допускающим возражения, как истый догматик, внушает Гоген Винсенту то, что сама 

провансальская природа только чуть слышно нашептывала ему. Гоген поучает, 
навязывает, 
требует. Винсент пока еще уступает. Но в нем зреет протест. Инстинкт 
предупреждает его, что 
его сбивают с правильного пути. Он начинает спорить, возражает безапелляционным 

советам 
Гогена, возражает все более нетерпеливо. Винсент мог в какой-то мере 
прислушиваться, да и то 
добровольно, к ненавязчивым убеждениям природы Арля. Но то, что с такой 
властной 
уверенностью проповедует Гоген, раздражает Винсента, приводит его в смущение, 
слишком 
грубо уточняя причины его прежних сомнений - до сих пор только смутно угаданные 

им и 
еще не произнесенные вслух. Сопротивление Винсента растет. Его начинает 
выводить 
из 
терпения самый тон Гогена. Он чувствует, что теряет свое лицо. Неужели для того,
 
чтобы 
угодить. Гогену, "этому тигренку, Бонапарту от импрессионизма", он должен 
полностью 
отказаться от самого себя?
     Споры вспыхивают по любому поводу. Винсент чувствует, что перед ним - 
тупик, 
понимает, что на карту поставлено его искусство, которому он пожертвовал всем. 
Он пытается 
спорить, возражать, противопоставляя Гогену любимых своих художников, перечень 
которых 
Гоген - причем не без оснований - свысока оценивает как "довольно 
разношерстный".
     Тщетно пытается Гоген, по его собственному выражению, "выявить в этом 
хаотическом 
мозгу логику критических суждений". К тому же самолюбие Гогена больно задевает 
пристрастие Винсента к некоторым художникам. "Мы с Винсентом, - пишет он в 
декабре 
Эмилю Бернару, - на все смотрим по-разному и вообще и в особенности в вопросах 
живописи. 
Он восхищается Домье, Добиньи, Зиемом и великим Руссо - то есть всеми теми, 
кого 
я не 
воспринимаю. Зато он презирает Энгра, Рафаэля, Дега - всех тех, кем восхищаюсь 
я. Чтобы 
положить конец спорам, я говорю: "Ваша правда, генерал". Ему очень нравятся мои 

картины, 
но, когда я их пишу, он все время указывает мне то на один, то на другой 
недостаток. Он 
романтик, а меня, пожалуй, скорее влечет примитив. Что до цвета, ему ближе 
хаотичные мазки 
в духе Монтичелли, а я терпеть не могу мешанину фактуры и т. д.".
     Нет, в этом доме желтого цвета покоя не найдешь, - должно быть, думал про 
себя 
Гоген. - Уж куда лучше было сидеть в Париже и там добиваться поставленных целей.
 
Да и сам 
Арль - что в нем хорошего? Все здесь "мелко, ничтожно, природа и люди". Без