самым нелепым образом.
     "Город, в котором они поселились, совершенно в духе Милле, жители сплошь 
небогатые 
крестьяне, то есть это чисто сельский  интимный уголок. Но его сущность от них 
полностью 
ускользает. Уж что здесь совсем ни к чему, так это водить знакомство с 
цивилизованной 
публикой, а они проводят время с начальником вокзала и еще с двумя десятками 
болванов; 
поэтому-то в основном у них ни черта и не выходит. Нечего удивляться, что 
простые и наивные 
сельские жители презирают их и подсмеиваются над ними. А вот если бы они делали 

свое дело, 
не обращая внимания на городских бездельников в белых воротничках, они могли бы 

войти в 
доверие к крестьянам ... И тогда злосчастный Фонвьей стал бы для них настоящей 
сокровищницей ... А так может статься, Мак-Найт скоро будет рисовать пейзажики 
с 
овечками 
для бонбоньерок", - иронизирует Винсент.
     * * *
     Август пылает яркими красками. Груда законченных картин растет. Винсент 
счастлив. 
Целиком отдавшись своей страсти, он почти ничего не ест, поддерживая себя 
только 
сухарями, 
молоком, иногда яйцами. Не пытаясь больше обуздывать себя, он изливает в своих 
полотнах, 
затопленных желтым цветом, восторг, наполняющий его священным неистовством 
перед 
лицом 
раскаленной от зноя земли. Его действительно обуревает восторг в самом глубоком,
 
сильном и 
точном смысле этого слова: сверхчеловеческая мощь вдохновения поднимает его над 

землей. 
Его патетика усиливается, прорывается пронзительными нотами. Он, "как кузнечик",
 
упивается 
солнцем. Что ему болезни! Он больше не замечает никаких недугов.
     "Тепло возвращает мне силы ... Когда ты здоров, - пишет он, забывая о 
своей 
физической немощи и в опьянении своей радостью считая себя в самом деле 
здоровым, - ты 
довольствуешься куском хлеба, работая весь день напролет, а потом еще находишь 
силы 
выкурить трубку и выпить стаканчик вина - они в этих условиях просто 
необходимы". А как 
же его долги? "В конце концов, - восклицает Винсент, - холст, расписанный мною, 

стоит 
дороже чистого холста! В этом и заключается - на большее я не претендую, поверь 

мне, - 
мое право быть живописцем, оправдание того, что я живописец; черт побери, есть 
же оно у 
меня!"
     Винсент похож на пифию на треножнике, окутанную парами серы, вдохновляемую 

божеством: "О! Какая это радость для глаз, как великолепен смех старого 
беззубого льва 
Рембрандта, в ночном колпаке и с палитрой в руках!"
     Винсент идет все дальше и дальше, все решительней порывая с 
импрессионизмом 
и 
восстанавливая связь с тем, что было до Парижа, с настроениями нюэненского 
периода, как и 
тогда, увлекаемый патетическим порывом, которому цвет сообщил теперь 
торжествующую 
силу.
     "То, чему я выучился в Париже, уходит,  - отмечает Винсент, - и я ... 
возвращаюсь к 
идеям, которые возникали у меня еще в пору моей жизни в деревне, до того как я 
познакомился 
с импрессионизмом".
     Он пишет солнце, раскаленную землю, колдовское освещение, но при этом 
пытается