Клозель, 14. Эта лавка, единственное место в Париже тех времен, где можно было 
увидеть 
картины Сезанна и куда постоянно наведывались многие художники (завсегдатаем 
здесь был и 
Тео), в ту пору и впрямь была подлинным центром новой живописи.
     До 1870 года Жюльен Танги, бретонец из Пледрана в департаменте Кот-дю-Нор, 

был 
обжигателем гипса, потом служил в Западной компании, а потом стал работать 
краскотером в 
фирме по производству красок, пока наконец не основал собственное дело. Папаше 
Танги 
пришла в голову мысль самому развозить свой товар и продавать его там, где 
работают на 
пленэре художники, то есть в Аржантёйе, Экуэне, Барбизоне. Таким образом он 
познакомился с 
Писарро, Ренуаром, Моне, которые стали его клиентами.
     В дни Коммуны добряк Танги присоединился в коммунарам. Версальцы взяли его 

в плен 
и сослали, но после двух лет пребывания на строительстве понтонного моста в 
Бресте ему 
удалось вернуться в Париж, где он снова взялся за старую профессию краскотера. 
И 
вскоре его 
лавка на авеню Клозель стала местом встреч художников-авангардистов. Эти 
художники были 
бедны, благомыслящая буржуазия не понимала и не признавала их; для папаши Танги 

этого 
было довольно, чтобы увязать их живописные теории со своими собственными 
политическими 
убеждениями и во имя этих убеждений поддерживать дело светлой живописи. "Тот, 
кто 
проживает больше пятидесяти сантимов в день, прохвост", - утверждал он. Сам он 
тратил 
зачастую гораздо меньше, потому что, несмотря на попреки жены, бывшей 
колбасницы 
из 
Сен-Бриё, которая терпеть не могла "странную" клиентуру лавчонки, папаша Танги 
готов был 
поделиться всем, чем он владел, с первым встречным, а уж своим  художникам в 
залог их 
полотен (которые они, кстати сказать, никогда не выкупали) предоставлял 
неограниченный 
кредит на покупку красок, холстов и держал для них открытый стол. Во имя 
прекрасного 
будущего Танги широкой рукой раздавал свое добро. Его щедрость простиралась и 
на 
художников, которые не принадлежали к тому, что он торжественно именовал Школой,
 
и 
которые писали, как это ни прискорбно, "табачным соком", при условии, однако, 
чтобы они 
"вели себя достойно". "Художник, который ведет себя достойно, - утверждал Танги,
 
- 
обязательно добьется успеха" .
     Чего-чего только не было в лавке папаши Танги: среди каменных ступок и 
флаконов с 
красителями громоздились картины мсье Сезанна - так почтительно называл его 
Танги - и 
других художников, на которые не нашлось покупателя. Картины Сезанна Танги 
продавал по 
твердо установленной цене, независимо от того, когда они написаны и что на них 
изображено: 
большие полотна по сто франков, маленькие по сорок. Папаша Танги и в самом деле 

мало 
походил на дельца. Это был довольно грузный шестидесятилетний человек, с 
неторопливыми 
движениями и большими руками рабочего (разговаривая, он всегда потирал руки 
одна 
о 
другую), в котором все - и круглое лицо, и бледно-голубые, чуть выцветшие глаза,
 
и даже 
приплюснутый нос - дышало заурядностью, простодушием и добротой.
     Винсент и папаша Танги поняли друг друга с первого взгляда. Обоим была 
присуща та же