Винсент, - что с каждым днем мои этюды все больше будут радовать тебя ... 
Теперь 
я совсем 
не могу терять время", - писал он, окончательно порвав с родными, готовый 
отныне 
во всем 
подчиняться Тео, на которого полностью переложил заботу о своем материальном 
обеспечении, 
готовый - какая важность! - к любым лишениям. Стремясь заглушить укоры совести 
- 
что 
там ни говори, он жил на средства брата и, по существу, был для него обузой, - 
Винсент 
изображал их союз по меньшей мере в необычном свете, но желал бы - нетрудно 
догадаться, 
как сильно он этого желал! - представить его как нечто совершенно естественное. 

"Я говорю 
"мы", потому что деньги, которые ты мне посылаешь - я знаю, они достаются тебе 
нелегко, - 
дают тебе право, если только мне удастся создать стоящую картину, считать ее 
наполовину 
твоим собственным творением". Посылая Винсенту деньги и позволяя ему отдаваться 

своему 
увлечению в отрыве от тяжких материальных забот, Тео тем самым как бы тоже 
становился 
художником. Винсент неизменно старался убедить в этом брата и самого себя. 
Видит 
бог, 
неустанно повторял он, ведь он не злоупотребляет помощью Тео! Он довольствуется 

самой 
малостью - тем, что совершенно необходимо для жизни. "Надо радоваться, когда у 
тебя есть 
еда и питье, крыша над головой и одежда, короче надо удовлетворяться тем, чем 
располагают 
крестьяне". Милле и тут указал ему путь, тот самый Милле, который говорил: 
"Коль 
скоро я 
хожу в деревянных башмаках, я все вынесу". Страдание свято. "Я не намерен 
изгонять из своей 
жизни страдание, - говорил тот же Милле, - потому что подчас именно оно дарует 
художникам силу". Sorrow is better than joy.
     Винсент возобновил работу над "Едоками картофеля" и одновременно начал 
новую 
серию крестьянских портретов, отличающихся еще большей характерностью, чем 
прежние. 
Ничто уже не останавливало его на избранном пути, и он упорно продвигался 
вперед, 
помышляя лишь о цели, которую перед собой поставил. Он страдал от своего 
одиночества, но 
именно в нем черпал он силу и вдохновение. И он шел вперед гигантскими шагами. 
Никогда 
еще он не был озабочен таким множеством технических вопросов. В письмах к Тео 
он 
полностью изложил свою теорию цвета, сформулировал законы рисунка: "Древние шли 

не от 
линии, а от объемов, короче, надо браться за эллипсоидальные основы или 
начинать 
с массы 
вместо контуров" . Искусство, к которому его влечет, - это субъективное 
искусство 
экспрессивного толка. "Я был бы в отчаянии, - уверяет он, - будь мои фигуры 
хороши... Я 
не хочу, чтобы они были академически правильны... Если сфотографировать 
человека, который 
копает землю, то на снимке он не будет копать". Вещи нужно писать не такими, 
какие они есть, 
а такими, какими их ощущаешь, и притом писать в движении, писать "действие ради 

действия", 
как поступали Домье и Делакруа, не боявшиеся "произвольных пропорций" - такой 
анатомии 
и структуры, которую осудили бы "академики". "Больше всего я хочу научиться 
допускать 
такие неточности и погрешности против правил, такие видоизменения и искажения 
действительности, чтобы в результате получилась - да, если хотите, - ложь, но 
более