Теперь он часто уходит работать в сопровождении Ле Байля. Со своим спутником 
Сезанн общителен и оживлен. "Это мне полезно, - говорит Сезанн, - я рад 
раскрыть 
душу". Он любезно отвечает на вопросы Ле Байля, которого интересуют взгляды 
Сезанна на живопись. Теоретические выкладки кажутся Сезанну бесполезными. "Мы 
на 
практике докажем наши абсурдные теории", - с иронией говорит Сезанн. Уходя с Ле 

Байлем писать, чувствуя доверие к собеседнику, Сезанн откровенно говорит все, 
что думает о себе. Когда же Байль спрашивает, какие произведения живописи он 
предпочитает, Сезанн со смирением и в то же время с гордостью говорит, что всем 

другим предпочел бы собственные полотна, если бы ему удалось выразить то, что 
он 
ищет.

Но сомнения и подозрительность экского художника заглохли лишь на время. 
Достаточно пустяка, чтобы они снова пробудились. Однажды, когда оба художника 
работали вместе, какая-то молодая девушка, проходившая мимо, остановилась у 
мольбертов и громко сказала, что считает полотно Байля лучшим. Замечание 
девушки, хоть и неискушенной в живописи, потрясло Сезанна. На следующий день он 

явно избегает своего компаньона. Но прошли те времена, когда подобное 
происшествие могло повлечь за собой серьезные неприятности. Свою вспышку Сезанн 

так объясняет Ле Байлю: "Вам следовало бы пожалеть меня. - И, терзаемый глухим 
беспокойством, добавляет: - Устами младенцев глаголет истина!"

Впрочем, нелюдимость художника, если и стала меньше, все-таки дает себя 
чувствовать. В другой раз к Сезанну приблизились двое всадников, которые 
пытались завязать с ним беседу. Художник ворчит, лихорадочно размахивая кистью. 

Всадники не навязчивы, они удаляются. Увы! Вскоре Сезанн с удивлением узнает от 

Ле Байля, что эти двое - барон Дени Кошен, весьма сведущий в живописи человек, 
гордящийся тем, что владеет картинами Сезанна, и его сын[205 - Говорят, будто 
сын барона Дени Кошена сказал отцу: "Папа, взгляни, вон Сезанн". - "Откуда ты 
знаешь, что этот художник Сезанн?" - "Но, папа, ведь он пишет по-сезанновски". 
Многие авторы повторяют этот анекдот. "Se non e vero..." ("Если неправда, [то 
хорошо придумано]").]. Сезанн очень сожалеет о своей нелюбезности. Его мучает 
чувство раскаяния. "Страшная штука жизнь!" И он пишет Ле Байлю: "Я очень 
раздосадован нелепым положением, в которое сам себя поставил. Я не имею чести 
быть с Вами давно знакомым, и все-таки осмелюсь просить Вас помочь мне 
исправить 
допущенную мной оплошность. Что я должен сделать? - скажите, и я буду Вам 
весьма 
признателен".

Письмо трогательное, оно резко отличается от письма, полученного Ле Байлем 
несколько позже. Из Монжеру Сезанн переехал в Марине. Он попросил Ле Байля 
ежедневно приходить к нему и стуком в дверь прерывать его послеобеденный сон. 
Однажды Ле Байлю не удалось разбудить Сезанна, и он вошел к художнику в комнату.
 
Ле Байль, безусловно, не зная о том, что Сезанн не выносит прикосновения к себе,
 
растормошил его. Взрыв яростного гнева! В раздражении Сезанн пишет Ле Байлю 
резкое письмо:



"Мосье!

Несколько бесцеремонная манера, которую Вы позволили себе в обращении со мной, 
мне не нравится.

Соблаговолите в будущем предупреждать меня о Вашем приходе.

Будьте любезны передать с подателем сего письма стакан и холст, оставшиеся в 
Вашей мастерской.

Примите, мосье, мои почтительные приветствия".



* * *

В Эксе, куда вернулся Сезанн, родные за время его отсутствия продали Жа де 
Буффан.

Художник безмерно огорчен. Однажды вечером он пришел к Гаске расстроенный. Жа