Что же? Пускай без иных украшений,
		Без ароматов иных и камений
		Тощая блещет твоя нагота,
		О, красота![271 - Перевод Эллис.]

Пребывающая не в идиллической обстановке "Завтрака на траве", а в банальном 
интерьере спальни, Олимпия поднята на пьедестал своего ложа. Только нарочитым 
жестом уступая лицемерию, она равнодушно смотрит перед собой глазами не 
ведающего стыдливости живого манекена. Художник лишает ее и ходячих примет 
идеальной красоты, и флера буржуазно-обывательских условностей. Она так же 
безразлична к жизни, как жизнь, вознесшая ее на этот нелегкий пьедестал, 
безразлична к ней. Она безучастна и к восхищению, и к осуждению, ибо художник 
не 
намеревался ни прославлять, ни клеймить ее. Так возникает остродостоверная 
реалистическая "экспозиция" образа Олимпии.

Но тем более потому Мане не хочет лишать свою маленькую, "среднюю" героиню 
права 
на соприкосновение с иной, не столь холодной и эгоистичной жизнью. Эхом далеких 

воспоминаний о Бразилии возникает из-за портьеры чернокожая служанка; от букета 

цветов в ее руках исходит запах свежести и чистоты. Перрюшо мог бы умножить ряд 

предшественников Мане, сопоставлявших европейские модели с чернокожими 
натурщицами. Но этот романтический контраст у Мане приобретает неповторимую 
художественную новизну и силу. Пусть рассудочность стимула, породившего замысел 

"Олимпии", снова, как и в "Завтраке на траве", не освободила композицию от 
налета подчеркнутой рационалистичности. Зато с какой виртуозностью рисует кисть 

Мане угловатые контуры женского тела; как точно найдена и прочувствована здесь 
каждая деталь; какой остротой цветового ощущения все они обладают. Какая 
тонкость цветовых градаций и валеров в передаче тела, объем которого понят так 
деликатно, что в репродукциях кажется почти нерельефным. Сколько перетекающих 
воздушных оттенков вбирает живопись светлых пятен, окружающих обнаженную фигуру.
 
И наконец какой странный эффект возникает при знакомстве с подлинником: хрупкая 

нагая Викторина начинает стремительно уходить в глубину, на самом деле 
отсутствующую, так как ее заменяет темный, лишенный пространства фон, будто на 
наших глазах поглощающий голову африканки.

Мы помним, как "Олимпия" вывела из себя Париж Второй империи. Перрюшо 
характеризует его фарисейское общество еще слишком мягко. Скандалы, 
сопровождавшие произведения Мане на "Выставке отвергнутых" и в Салоне 1865 года,
 
где они всякий раз становились гвоздем экспозиции, объяснялись теми же 
причинами, которые спровоцировали в свое время процесс против авторов "Мадам 
Бовари" и "Цветов зла", обвиненных в том, что они "наводняют печать нечистотами 

беспутства и реализма". В империи Наполеона III, погрязшей в финансовых 
спекуляциях, коррупции, продажном политиканстве, самом беззастенчивом разврате 
и 
низменных оргиях, реализм означал бунт против того самодовольства и показного 
процветания, которыми прикрывался "Вавилон, населенный бездельниками и 
тупицами" 
(Бодлер), и по которым через несколько лет нанесет удар Парижская коммуна. И 
Мане оказался, сам того не ведая, среди тех, кто своим искусством всколыхнул 
затхлое болото императорской Франции.

После поездки в Испанию и встречи с подлинными шедеврами Веласкеса Мане пишет 
картину, ознаменовавшую рубеж в его искусстве. "Флейтист" 1866 года - 
безукоризненное по цельности произведение. Его герой снова один из тех 
"маленьких" людей, каких много мелькает в большом городе и кого художник искал, 

начиная с "Любителя абсента" вплоть до "Олимпии". Тридцатичетырехлетнему Мане 
не 
нужно больше окружать такого человека романтическим ореолом, не нужно примерять 

к нему истины возвышенных идеалов. "Флейтист" очищен от примет места и времени; 

он оказывается наедине с самим собой - среда, его окружающая, неконкретна, это 
скорее эманация его ничем не выдающегося, но такого поэтического и 
всепоглощающего состояния. В нем преломилась и преобразилась доверчивая 
трогательность детства, очарование женственности, вера в великую силу искусства,
 
пусть даже такого немудреного, как пронзительная мелодия флейты. Несколькими 
годами раньше Бодлер писал: "Чудесное окружает нас, питает как воздух, но мы не