| |
"Преступная мать" предназначалась "Комеди Франсэз". Пайщики приняли ее
с восторгом. Но поскольку как раз в это время они снова затеяли процесс
против драматургов, в том числе и против первого из них, этот последний
забрал у них пьесу и передал ее труппе театра Марэ, основанного шестью
актерами, "выходцами" из Итальянского театра, которых Бомарше поддержал
денежно и которым помог приобрести старое театральное здание на улице
Кюльтюр-Сент-Катрин (ныне - улица Севинье). Пьеса, поставленная 26 июня 1792
года, продержалась на афише две недели. Театр "Комеди Франсэз" устроил
заговор против Бомарше, а актеры молодой труппы, часть которых выступала на
сцене впервые, потеряли самообладание, едва партер начал их освистывать и
осыпать издевками. Дамы и господа - пайщики "Комеди Франсэз" - радовались от
всего сердца: пьеса никуда не годная, коль скоро Бомарше отобрал ее у них.
Она действительно была никуда не годной, но совсем по иной причине, как мы
уже сказали. Тем не менее на втором представлении "Преступная мать" была
"принята с восторгом". Восхищенный Гретри тотчас задумал сделать из нее
оперу: "Я мечтаю только о Вашей "Преступной матери"", - писал он Бомарше.
Мечта так и не осуществилась, хотя композитор пообещал написать "музыку к
этому шедевру, достойному старика Гретри". Публика и критика той эпохи
отдавала предпочтение театру, которой мы назвали бы сегодня
"ангажированным". В "Альманахе зрелищ" Дюшена за 1792 год можно было, к
примеру, прочесть: "Несколько патриотов дали театру Мольера (улица
Сен-Мартен) пьесы, не оставляющие никакой надежды аристократии: она в них
полностью посрамлена и предана публичному осмеянию. Лучшая из этих пьес -
"Лига фанатиков и тиранов", написанная г-м Руссеном". Пятью годами позже,
когда времена изменились, "Преступная мать" была возобновлена и шла с
триумфальным успехом. Где же? Да все в той же "Комеди Франсэз", естественно.
Бонапарт, который ненавидел "Женитьбу", горячо принял эту мрачную мелодраму,
продемонстрировав тем самым, что его вкус оставляет желать лучшего.
Итак, завершился последний эпизод театральной карьеры Бомарше, занавес
опущен, но жизнь продолжается. Бомарше шестьдесят лет. Постаревший, "все
видевший, все сделавший, все исчерпавший", что еще он мог совершить? В
шестьдесят лет ему оставалось, полагаю, только превзойти себя самого. Что он
и сделал, ввязавшись самым безумным образом в рискованное предприятие и
продемонстрировав в борьбе, потом - в поражении и, наконец, в нищете и
невзгодах неисчерпаемые запасы ума и мужества. Последнему делу своей жизни
он обязан самыми дорогими дворянскими грамотами - теми, которые человек
получает, бросая вызов смерти.
За два дня до премьеры "Второго Тартюфа" некто Шабо, капуцин-расстрига,
член Национального собрания, обвинил Бомарше в спекуляции оружием. Шабо
пошел даже дальше: он утверждал, что Бомарше прячет в подвале своего дома
70000 ружей. Когда идет война и родина в опасности, а солдаты вынуждены
сражаться голыми руками, это - преступление из преступлений, и нет нации,
нет народа, когда-либо прощавших подобное. В июне 1792 года положение
Бомарше было еще достаточно прочным. Во всяком случае, более прочным, чем
положение Людовика XVI и его правительства. Париж, как ни был он скор на
ниспровержение собственных кумиров, все же ждал, что ответит на это
обвинение Бомарше. Ответ был уничтожающим: "Вся груда оружия сводится к двум
ружьям, а подозрительное место, где я их прячу, - кабинет военного министра,
слева от окна..." И далее, желая устыдить бывшего монаха, Бомарше
неосмотрительно добавил:
"Мне, как всем образованным людям, известно, что монастыри велеречивого
монашеского ордена, к коему Вы принадлежали, искони поставляли славных
проповедников христианской церкви; но мне и в голову не приходило, что
Национальному собранию предстоит так возрадоваться просвещенности и логике
Оратора из тех, что средь святых отцов
Звал капуцинами Великий Богослов."
Дело о ружьях - "60000, а не 70 000 ружей" - заслуживает подробного
изложения, оно весьма характерно и помогает понять Бомарше. В начале 1792
года и Людовик XVI и Учредительное собрание еще на своих местах.
Правительство и народ готовятся к войне против Австрии - она будет объявлена
1 марта. Но Франция, исполненная воинственного пыла, воодушевляемая чувством
национальной независимости, испытывает нужду в оружии. Бомарше, связанный,
как мы уже сказали, с правительством, по собственной инициативе - таков уж
его характер - затевает деловую операцию, чтобы снабдить отчизну ружьями. За
две или три недели до объявления войны он вступает в переговоры с неким
Делаэйем, бельгийским книготорговцем и корреспондентом "Типографского и
литературного общества", который предлагает ему, предоставив самые серьезные
гарантии, 60 000 ружей. Ружья находятся в Голландии. Их уступило группе
покупателей, представляемой бельгийцем, австрийское правительстве, которое
потребовало при этом обязательства, что ружья не будут перепроданы Франции.
Перекупщики, естественно, склонны были свое обязательство нарушить. Будь то
частные лица или государства, когда речь идет о торговле оружием,
нравственные принципы всегда отступали и будут отступать на второй план.
Поразмыслив и переговорив - с Гравом, французским военным министром, Бомарше
решил взяться за это дело. Впрочем, предполагалось, что эта сделка только
начало. Если верить бельгийцу, за первой партией ружей вскоре "могло
последовать" еще 200 000. Поскольку Грав дал согласие и авансировал на эту
операцию 500 000 франков в ассигнациях, Бомарше, чтобы завершить дело,
|
|
