| |
нижайшим и т. д.
Карон де Бомарше,
солдат-гражданин Парижской буржуазной гвардии".
Датированное 4 августа 1789 года, это письмо никак не отражает
страстей, обуревавших парижские головы в то достопамятное лето, но тем не
менее мы может почерпнуть из него некоторые сведения: во-первых,
Пьер-Огюстен Карон все еще остается де Бомарше, но, во-вторых, он - солдат
парижской буржуазной гвардии. Его дворянство, на которое он всегда имел
только квитанцию, не дало ему никаких привилегий, если не считать права на
беспрепятственный, вход в дворцовые покои. Ни ночь на 4 августа, ни
Декларация прав человека, провозглашенная 26 числа того же месяца, ничуть
его не удивили. Разве не был он первым, кто - с помощью Фигаро - нанес
решающий удар существующему строю? Разве в монологе, произнесенном публично
27 апреля 1784 года, он не потребовал - и с какой силой, с какой отвагой, с
каким красноречием отмены всех привилегий и "не дал ясного определения прав
человека? Однако насилие, несправедливость, смута отравляли ему уже в ту
пору все удовольствие. Будучи председателем Избирательного округа Блан-Манто
в квартале Тампль, он использовал свои скромные возможности для спасения
несчастных, независимо от того, к какому из лагерей они принадлежали. В
разгар восстания, 15 июля, он отважился воспрепятствовать убийству одного из
солдат Немецкого полка, уведя его к себе в дом и снабдив гражданским
платьем, чтобы тот мог ускользнуть от преследователей. Бомарше всегда
инстинктивно ощущал себя принадлежащим к лагерю жертв. Он рисковал всем при
старом режиме, но и при режиме революционном будет подвергать себя риску
ничуть не меньше. Прежде он боролся за права человека, теперь станет
бороться за права личности. Этот агностик неизменно вел себя как христианин.
Неспособный к ненависти, он ни в кем не видел врага, только противника.
Столь же неведомо ему было злопамятство, его сердце, его кошелек, его дом
были открыты первому встречному.
Но в смутные времена _первые встречные_, нежданные ночные гости редко
являются с обычным визитом - за ними по пятам следует судебная процедура, а
то и смерть. Эти две потаскухи не замедлили взять Бомарше на заметку.
Духовная независимость, сопротивление моде или повальному увлечению,
склонность держаться особняком, в стороне или в отдалении - качества,
присущие большинству великих писателей. В революционные эпохи такая позиция
неизменно наталкивается на непонимание, а нередко и превратно
истолковывается. Альбер Камю стал выражать вслух свою тревогу по поводу
излишне широких репрессий еще в конце 1944 года. Нельзя одержать победу раз
и навсегда, каждый раз приходится начинать сызнова. Человек не может не
бунтовать. 14 июля 1789 года, в день своем победы, Бомарше бессознательно
переходит в лагерь оппозиции. "Желая выпрямить наше дерево, - напишет он два
года спустя, - мы согнули его в другую сторону". И это правда.
Вот два примера того, как Бомарше вступает в противоречие сам с собой.
В 1789 году, настаивая на своем праве участия в ассамблее округа Блан-Манто,
он объясняет тем, кто отводит его, как аристократа, что отказался, "несмотря
на двадцатилетнюю службу, от получения грамот, подтверждающих давность его
дворянства, поскольку ценит только человеческое достоинство и сознает, что,
не предъявляя сих грамот и тем самым теряя дворянские привилегии, он
возвращается в буржуазное сословие". И Бомарше добавляет: "Мое место здесь!"
Приобретя дворянство в 1763 году, он еще в 1783 году был вправе
получить грамоты, подтверждающие давность его принадлежности к этому
сословию, что позволяло ему передать свои привилегии возможным наследникам:
он сознательно этого не сделал. Тем не менее Бомарше не желает вернуться
снова к имени Карон: отмена Учредительным собранием дворянских привилегий
представляется ему такой же нелепостью, как само дворянство. Со свирепой
издевкой он пишет жене 22 июня 1790 года: "Что с нами будет, дорогая? Вот мы
и утратили все наши звания. У нас остались только фамилии, без гербов и
ливрей! О праведное небо! Какое расстройство! Позавчера я обедал у г-жи
Ларейньер, и мы обращались к ней как к г-же Гримо, коротко и без всяких
условностей. Его преосвященство епископа Родеза и Его преосвященство
епископа Ажана мы называли в лицо господин такой-то; не сохранив ничего,
кроме своего имени, мы все выглядели как на выходе с какого-нибудь зимнего
карнавала в Опере, когда маски уже сняты". Один нелепый предрассудок пришел
на смену другому.
Теперь - о свободе вероисповеданий. После того как он долго боролся за
права протестантов, Бомарше, чей антиклерикализм отнюдь не притупился, берет
на себя риск настаивать на необходимости умножения церковных треб, в которых
нуждаются католики округа Блан-Манто. Ломени цитирует в своей книге письмо
Бомарше от июня 1791 года, адресованное муниципальным чиновникам; тут даже
не знаешь, чему больше удивляться - его мужеству или его хитроумию. Письмо
длинновато, но каждое слово в нем - на вес святой воды:
"Господа,
Граждане улицы Вьей дю Тампль и нескольких прилежащих улиц единодушно
обращают ваше внимание на то, что в связи с удаленностью церквей Сен-Жерве и
Сен-Проте, коих они являются прихожанами, а также с редкостью служб, в них
отправляемых, те, кто вынужден сторожить дома, - пока другие выполняют свои
главнейшие христианские обязанности, нередко оказываются перед
невозможностью выполнить их в свою очередь. Женщины, отроки, все
|
|
