Нет. Он говорит об обществе, о мире, о самом себе.  О  Кароне-сыне,  ставшем
Бомарше.  Уколами  первых  актов  лишь  длительно   готовилось   неожиданное
нападение финала. Но кто из сидящих в зале мог  вообразить  такую  дерзость?
Такой грубый перелом? "Решайтесь", -  сказал  ему  перед  смертью  принц  де
Конти. Из жестоко-сладостного удовольствия первых актов  вдруг  возник  удар
грома в пятом. Монолог, нелепый с точки зрения драматургического построения,
промах композиции, который приличный писатель не свершил бы никогда, короче,
это та дурацкая ошибка, которая и делает шедевр. Ни один биограф никогда  не
сможет столько сказать о Бомарше, сколько сказал  Фигаро,  "один  расхаживая
впотьмах". И я, построивший всю  мою  книгу  на  этом  божественном  третьем
явлении пятого акта, был бы безумцем, если бы не привел его целиком.

                              "Явление третье
        Фигаро один, в самом мрачном расположении духа, расхаживает
                                 впотьмах.

     Фигаро. О, женщина! Женщина! Женщина! Создание слабое  и  коварное!  Ни
одно живое существо не может идти наперекор  своему  инстинкту,  неужели  же
твой инстинкт велит тебе обманывать?.. Отказаться наотрез, когда я сам ее об
этом молил в присутствии графини, а затем во  время  церемонии,  давая  обет
верности... Он посмеивался, когда читал, злодей, а я-то, как дурачок... Нет,
ваше сиятельство, вы ее не получите... вы ее не получите. Думаете, что  если
вы - сильный мира сего, так уж, значит, и  разумом  тоже  сильны?..  Знатное
происхождение, состояние, положение в свете, видные  должности  -  от  всего
этого немудрено возгородиться! А много ли  вы  приложили  усилий  для  того,
чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться,  только
и всего. Вообще же говоря, вы человек довольно-таки заурядный.  Это  не  то,
что я, черт побери! Я находился в толпе людей темного происхождения, и  ради
одного только пропитания мне пришлось выказать такую осведомленность и такую
находчивость, каких в течение века не потребовалось для управления Испанией.
А вы еще хотите со мной тягаться...  Кто-то  идет...  Это  она...  Нет,  мне
послышалось. Темно,  хоть  глаз  выколи,  а  я  вот  тут  исполняй  дурацкую
обязанность мужа, хоть я и  муж-то  всего  только  наполовину!  (Садится  на
скамью.) Какая у меня, однако, необыкновенная судьба!  Неизвестно  чей  сын,
украденный разбойниками, воспитанный в их понятиях, я вдруг  почувствовал  к
ним отвращение и решил идти честным путем, и всюду меня оттесняли! Я  изучил
химию, фармацевтику, хирургию, и, несмотря на покровительство вельможи,  мне
с трудом удалось получить место  ветеринара.  В  конце  концов  мне  надоело
мучить больных животных, и я увлекся занятием противоположным: очертя голову
устремился к театру. Лучше бы уж я повесил себе камень на шею.  Я  состряпал
комедию из гаремной жизни. Я полагал, что, будучи драматургом  испанским,  я
без зазрения совести могу нападать на Магомета.
     В ту же секунду некий  посланник...  черт  его  знает  чей...  приносит
жалобу, что я в своих стихах оскорбляю блистательную  Порту,  Персию,  часть
Индии, весь Египет, а также королевства:  Барку,  Триполи,  Тунис,  Алжир  и
Марокко. И вот мою комедию сожгли в угоду магометанским владыкам, ни один из
которых, я уверен, не умеет читать, и которые, избивая  нас  до  полусмерти,
обыкновенно приговаривают: "Вот вам,  христианские  собаки!"  Ум  невозможно
унизить, так ему отмщают тем, что гонят его.  Я  пал  духом,  развязка  была
близка: мне так и чудилась гнусная  рожа  судебного  пристава  с  неизменным
пером за ухом. Трепеща, я собираю всю свою решимость. Тут начались  споры  о
происхождении богатств, а так как для того,  чтобы  рассуждать  о  предмете,
вовсе не обязательно быть его обладателем, то я, без гроша в  кармане,  стал
писать о ценности денег и о том, какой  доход  они  приносят.  Вскоре  после
этого, сидя к повозке, я  увидел,  как  за  мной  опустился  подъемный  мост
тюремного замка, а затем, у входа в этот  замок,  меня  оставили  надежда  я
свобода. (Встает.) Как бы мне хотелось,  чтобы  когда-нибудь  и  моих  руках
очутился один из этих  временщиков,  которые  так  легко  подписывают  самые
беспощадные приговоры, - очутился тогда, когда грозная опала поубавит в  нем
спеси! Я бы ему сказал... что глупости, проникающие  в  печать,  приобретают
силу лишь там, где  их  распространение  затруднено,  что  где  нет  свободы
критики, там никакая похвала не может  быть  приятна  и  что  только  мелкие
людишки боятся мелких статеек. (Снова садится.)  Когда  им  надоело  кормить
неизвестного нахлебника, меня отпустили на все четыре  стороны,  а  так  как
есть хочется не только в тюрьме, но и на воле, и опять заострил перо и давай
расспрашивать всех и каждого,  что  в  настоящую  минуту  волнует  умы.  Мне
ответили, что, пока я пребывал на казенных хлебах, в  Мадриде  была  введена
свободная продажа любых изделий, вплоть до изделий печатных, и что я  только
не  имею  права  касаться  в  моих  статьях   власти,   религии,   политики,
нравственности, должностных лиц, благонадежных корпораций, Оперного  театра,
равно как и других театров, а также всех лиц, имеющих к чему-либо отношение,
- обо всех же остальном я  могу  писать  совершенно  свободно  под  надзором
двух-трех цензоров. Охваченный жаждой вкусить плоды столь отрадной  свободы,
я печатаю объявление о новом повременном издании и для пущей  оригинальности
придумываю ему такое название: Бесполезная газета.  Что  тут  поднялось!  На
меня ополчился легион газетных щелкоперов, меня закрывают, и вот я опять без
всякого дела. Я был на краю отчаяния, мне сосватали было одно местечко,  но,
к несчастью, я вполне к нему подходил. Требовался счетчик, и посему  на  это
место взяли танцора. Оставалось идти воровать. Я пошел в  банкометы.  И  вот
тут-то, изволите ли видеть, со мной  начинают  носиться,  и  так  называемые