| |
Ткач, сколько нитку ни тяни,
До края заткана основа… [80]
Или вот еще одна типичная шутка клирика, построенная на частичной омонимии
слова «спасение» в религиозном смысле и так называемого «салюдора», золотой
монеты с изображением ангела Благовещения, выпущенной во времена английской
оккупации:
Ave Decus virginum,
Ave Salus hominum!
«Слава девичьей чести», — звучит гимн, прославляющий Богоматерь. «Слава
спасению людей», — означает вторая строчка. А Вийон осуществил чудовищную
акрофоническую перестановку:
Ave salus, libi decus!
В результате получилось: «Слава тебе, золотая монета». Звучит кощунственно,
даже если не принимать во внимание особенностей произношения, дающихся с учетом
рифмовки («Слава тебе, задница» [ Decus (лат.) и Des culs (франц.) —
произносятся одинаково. Прим. перев. ]).
На базе Священного писания выросла целая ветвь литературы, оказывавшая влияние
на литургию. Николя де Байе, будучи человеком, интересовавшимся разного рода
теологическими спекуляциями, имел в личной библиотеке для углубления своей веры
два десятка книг: от трактата Боэция о Троице до антологии сочинений Августина
Блаженного. К этой ветви добавлялась еще назидательная литература. «Письма» и
«Утешения» святого Бернара, трактат «Сокрушение сердца» святого Иоанна
Златоуста, «Послание о таинствах» святого Киприана. «Толкование» Беда,
посвященное книге Иова, «История бедствий» Поля Ороза, трактат «О жизни и
нравах» святого Ансельма Кентерберийского — все это служило для того, чтобы
осмысливать и толковать основополагающие тексты и традиционные формулы веры.
Даже Фокамберг, значительно в меньшей степени являвшийся теологом, чем его
предшественник на посту секретаря, и то имел в своей библиотеке трактаты
парижского епископа Гийома Овернского, авторитетного автора XIII века, трактат
которого «О мире» синтезировал все теологические знания своего времени, тогда
как в его же книге «О добродетелях» просто и гармонично излагалась моральная
теология. Байе шел гораздо дальше: у него имелись письма Абеляра, «Сумма против
язычников» Фомы Аквинского, а главное, ключевые для всей схоластики «Сентенции»
Петра Ломбардского. Он был весьма начитанным богословом и располагал даже
комментарием мендского епископа Гийома Дюрана к «Сентенциям» Петра Ломбардского.
Читал ли Вийон эти классические книги? Слышал ли он хотя бы названия этих
трудов, являвшихся основными источниками как литургических, так и
университетских проповедей? Во всяком случае ссылался на них магистр искусств
Франсуа де Монкорбье не часто. Например, однажды он упомянул про повара Макера,
способного сварить целиком, «со всеми его волосами», самого дьявола, но это еще
не значит, что «мученичество святого Бахуса», где фигурирует некий повар
Макарий, принадлежало к числу его излюбленных чтений. В школярском мире Макером
могли окрестить повара любой харчевни. Для этого достаточно было, чтобы
когда-нибудь хоть один какой-то школяр прочитал то самое «Мученичество».
Если не считать нескольких аллюзий, религиозная культура Вийона выглядит не
очень богатой. Ему известно, что Соломон из-за любви к женщинам стал
идолопоклонником и что филистимляне выкололи Самсону глаза. Наука весьма
скудная, причем почерпнутая из назидательных примеров. Имена, образы — и ничего
больше.
Влюбленного глупее нету:
Рабом любви был Соломон,
Самсон от чувств невзвидел света… [81]
В тех библиотеках находились и книги античных философов. Правда, большинство
текстов было представлено в сокращенном виде, и среди них выделялся свод
наиболее необходимых для человека средневековья знаний «Брак филологии и
Меркурия» Мартиануса Капеллы, своеобразный синтез интеллектуальных конструкций,
создававшихся с V века, в том числе и того, что было написано Кассиодором в VI
веке или Алкуином в VIII веке. Попадались на тех библиотечных полках и
|
|
