изображали Страсти».
 Король не испытывал большого удовольствия при виде своей столицы. Ему 
предстояло явить себя королевству, от которого долгие годы его отодвигали 
обстоятельства. Добавим, что герцог Бургундский считал, что король будет 
чувствовать себя обязанным ему, но Людовику XI очень хотелось напомнить 
королевству, кто был его истинным хозяином. Филипп Добрый играл в покровителя 
во время коронования, он вводил короля в Париж, который всегда был немного 
бургундским. Постепенно всеми овладевало такое ощущение, будто Людовик берег 
свое королевство от герцога. Достигнув Турена, он почувствовал, что с плеч его 
свалилась гора.
 По правде говоря, он ненавидел и Париж и парижан, двор и придворных. Его 
резиденция Валь-дю-Луар служила от них убежищем. В замках своего отца, а затем 
в том, что он велел построить в Плесси-де-Тур, Людовик находил и уют, и 
простоту, и свободу. Ему не приходила в голову мысль кончить там свои дни, как 
его соседи из Анже или Блуа, в приятном окружении блестящего двора. Чего искал 
Людовик XI, так это места, где бы он смог работать. В Турене он будет спокоен.
 Дорога на Тур идет по правому берегу Луары. Тридцатого сентября король 
прибывает в Орлеан. Четвертого октября он в Божанси, седьмого — в Амбуазе, 
девятого — в Туре. Второго октября он останавливался на ночлег в Мён-сюр-Луар.
 Само собой, как и в других городах, ему там преподнесли ключи от города на 
бархатной подушечке. Он получил подарки: семгу и севрюгу, жирных гусей и 
каплуна, несколько бочонков местных вин, несколько сетье пшеницы. Людовик XI 
был прост в обращении, а потому всем понятен в своих повелениях: одной рукой он 
даровал, зато другой забирал еще больше; он слез с мула, поблагодарил жителей 
города и презентовал городу все, что было ему подарено. В церкви настало время 
почтить реликвии. Звонили колокола, и все кричали: «Слава благоденствию!» и «Да 
здравствует король!» — он повелел освободить узников.
 Король Франции, вероятнее всего, не знал, что он возвращал свободу магистру 
Франсуа де Монкорбье, нарекшему себя Вийоном. Лишь присутствие Карла 
Орлеанского рядом со своим сувереном заставляет сомневаться в этом. Но ведал ли 
герцог, чем стал его гость былых времен?
 А вот поэт знал, чем обязан Людовику XI. В начале «Большого завещания», тотчас 
после проклятия епископу Тибо, возникает похвала королю, похвала Создателю:



   Дай Бог Людовику всего,
   Чем славен мудрый Соломон!
   А впрочем, он и без того
   Могуч, прославлен и умен  [204]  .



 О желаниях поэта знает каждый по «Завещанию», знает, что они совпадают с 
желаниями короля и его окружения: продление дней жизни немолодого уже человека 
и процветания, прибавления семейства одного из Валуа, который далеко не был 
уверен, что будет иметь наследников.



   Но жизнь — как мимолетный сон,
   И все, что есть, возьмет могила;
   Так пусть живет подольше он, -
   Не менее Мафусаила!
   Пусть дюжина сынов пригожих,
   Зачатых с верною женой,
   На Карла смелостью похожих,
   На Марциала — добротой,
   Хранят Людовика покой  [205]  



 Людовик XI не проживет 969 лет патриарха Мафусаила. Но шестьдесят тем не менее 
проживет и оставит корону Карлу VIII, родившемуся только в 1470 году.
 Все это не простое расшаркиванье, вынужденная вежливость, умышленная 
предосторожность. Благодарность Вийона искренняя, и он считает даже необходимым 
настаивать: королю он обязан жизнью. Официальные акты датируются согласно 
праздникам, помеченным в церковном календаре. Поэт датирует завещание своим 
вторым рождением:



   Пишу в году шестьдесят первом,
   В котором из тюрьмы постылой
   Я королем был милосердным
   Освобожден для жизни милой.
   Покуда не иссякли силы,
   Я буду преданно служить
   Ему отныне… до могилы, -
   Мне добрых дел не позабыть!  [206]