Вийон не забыл о главном, о том, что облегчает путь в рай и что непременно 
фигурировало в каждом завещании: он простил обиды.



   На юных и старых обид не держу…  [126]  



 Если форма и проистекающий из нее комизм идут от нотариальной конторы, то 
вдохновение идет от улицы. Вийон больше жил, чем учился, так что его мир — это 
улица. Поэтому основную массу материала он брал из окружавшей его 
действительности: поэт лучше знал то, о чем говорят в тавернах, чем то, о чем 
читают в книгах. Да и, как мы уже видели, даже многим из того, что вроде бы 
приобретается в книгах, он тоже был обязан болтовне школяров.
 Тогдашняя историческая наука находилась не в лучшем состоянии, чем наука 
клириков. Прислушиваясь к ропоту своего времени, Вийон запечатлевал его как мог,
 и порой случалось, что он смешивал обрывки информации, ошибался, иногда 
употреблял некоторые слова совершенно невпопад. Так, например, образ, 
открывающий «Добрый урок пропащим ребятам», хотя сам по себе и грациозен, но не 
имеет ничего общего с содержанием баллады.



   Не потеряйте, вы, красавцы,
   Со шляпы розу-раскрасавицу!  [127]  



 Проясняет ли это обращение в какой-нибудь мере то предупреждение, с которым 
поэт обращается здесь к шулерам, грабителям, убийцам? Заложена ли в нем мысль, 
что их дурные дела приведут их к смерти? Отнюдь. Эта фраза принадлежит к 
разряду тех выражений, которые люди передают из уст в уста, забыв их 
первоначальный смысл. Это были последние слова, произнесенные Карлом VII на 
смертном одре в июле 1461 года, слова, столь часто повторявшиеся, что многие из 
повторявших даже и не знали, что они предназначались графу де Даммартену, 
одному из самых элегантных придворных: «Ах, граф де Даммартен, в моем лице вы 
теряете красивейшую розу с вашей шляпы!»
 Фразу повторяли на всех углах, и вот, когда несколько недель спустя Вийон 
принялся за свое «Завещание», его перо почти автоматически запечатлело ее на 
бумаге. А в другом случае, когда он перемешал в «Балладе о сеньорах былых 
времен» позавчерашних покойников со вчерашними, то сделал это совершенно 
сознательно, в пику Эсташу Дешану. Времени, неумолимо сокрушающему хрупкие 
человеческие судьбы, до хронологии нет никакого дела, и Вийон, как бы невзначай 
перемешавший поколения, позволил увидеть это воочию. Что сохранилось от былых 
знаменитостей? Из поглотившего их всех забвения выглядывают лишь имена да 
ассоциирующаяся с ними известность. Причем известность нередко умещается в 
одном эпитете. Иногда в памяти сохраняются кое-какие черты, как в случае с 
несчастным Яковом II Шотландским, умершим в 1460 году, который запомнился, увы, 
всего лишь большим красным пятном на его лице. А Хуана II Кастильского забвение 
уже успело поглотить полностью: поэт не удержал в памяти даже его имени.
 Папа Калист III, Альфонс I Арагонский, герцог Карл I Бурбонский и герцог Артур 
Бретонский — он же Ричмонт, — равно как и король Кипра Иоанн III Люзиньянский, 
умерли незадолго до того. Однако Вийон присовокупил их имена вместе с именами 
только что скончавшихся Карла VII и Хуана II Кастильского к именам славных 
покойников прошлого вроде Дю Геклена и полумифического героя Шарлеманя. Эсташ 
Дешан ограничивался древними:



   А где теперь Давид и Соломон,
   Мафусаил, Навин и Маккавеи…  [128]  



 А Вийон совместил мифическое и прожитое в одном и том же восприятии 
ирреальности времени и ирреальности славы. Для его современников называвшиеся 
им имена еще были исполнены смысла. Но рефрен уже отправлял их туда же, в 
вечное безмолвие.



   Скажите, Третий где Калист,
   Кто папой был провозглашен,
   Хотя был на руку нечист?
   Где герцог молодой Бурбон,
   Альфонс, чье царство — Арагон,
   Артур, чья родина — Бретань,
   И добрый Карл Седьмой, где он?
   Но где наш славный Шарлемань?