затемнять их от солнца, настаивал, чтобы свет от ламп был притемнен, и 
поворачивался так, чтобы людям была видна только правая половина его лица.
 В конце концов, хотя казалось, что пятно скоро исчезнет, он стал вообще 
избегать людей. Он не хотел слышать никаких разговоров о своем здоровье и в 
течение шести месяцев вел жизнь отшельника; работа не делала его счастливее, 
наше присутствие он осознавал лишь наполовину. Но ничто не могло заставить его 
обратиться к врачам», – вспоминал Рудольф Саутер.
 В ноябре 1931 года Голсуорси все же проконсультировался с доктором Дарлингом, 
после чего прошел курс лечения облучением, проведенный с декабря 1931 года по 
май 1932 года, хотя врач не советовал и не одобрял этого. В письме к Рудольфу 
Саутеру Дж. В. Дарлинг довольно прозорливо и откровенно освещает состояние 
своего пациента: «Мое мнение с того самого момента, когда я осматривал его в 
связи с нынешней болезнью: с ним происходит что-то страшное, что приведет его к 
концу, а те основные симптомы, которые беспокоят его сейчас, на самом деле 
несущественны и вторичны; настоящая беда в чем-то другом». Эта его точка зрения 
основывалась на странном поведении Голсуорси и тех мрачных пророчествах, 
которые он делал своей семье после того, как, благодаря облучению, пятно 
исчезло: «Однажды в июне, вернувшись из короткого заграничного круиза, в день, 
когда лето только вступало в свои права и воздух был свеж и чист, он заметил: 
«Вы сейчас внимательно посмотрите на меня, потому что это последний раз, когда 
вы видите меня в хорошей форме»».
 Примерно в это же время Ральф Моттрэм в последний раз повидал своего старого 
друга. 25 мая он заночевал в Гроув-Лодже, и, когда рано утром потихоньку 
выходил из дома, чтобы успеть на первый поезд, «по лестнице сбежал Голсуорси в 
своем шелковом халате каштанового цвета, отпер мне дверь и крепко сжал мою руку,
 произнеся странные слова: «Благослови вас боже, старина!» – как будто мы 
прощались перед долгим путешествием».
 Решимость Голсуорси закончить роман «Через реку» помогла ему пережить лето 
1932 года, но это требовало от него огромного напряжения и всей его воли. 
«Каждый раз один и тот же вопрос: «Как прошло утро, дядя?» – и ответ на него: 
«Не очень хорошо – сегодня всего одна страница»». И когда 13 августа книга 
наконец была завершена, он какое-то время чувствовал себя счастливым, чего не 
было с ним уже много месяцев.
 Но вскоре симптомы болезни стали более определенными и проявлялись все чаще: 
его все утомляло; он постоянно терял речь; он вдруг начал жаловаться, что его 
шляпы стали слишком большими, и, чтобы они лучше сидели, Аде пришлось 
засовывать за подкладочную ленту бумагу.
 Как раз в это время, 10 ноября, из Стокгольма пришло сообщение, что Голсуорси 
присуждена Нобелевская премия в области литературы. Весть об этой самой 
почетной из литературных наград отвлекла писателя от его бед и очень обрадовала,
 а может быть, и вселила новые надежды в умирающего; они с Адой скрупулезно 
отвечали на великое множество поздравительных писем, сыпавшихся отовсюду, хотя 
Винсент Мэррот, обедавший в Гроув-Лодже десять дней спустя, писал, что 
Голсуорси «почти, а может быть, и совсем не рад своей Нобелевской премии». 
Главное, что его занимало во время того обеда, – следует ли ему пожертвовать 
эту премию в пользу «Пен-клуба».
 Голсуорси все еще боролся с приступами болезни, настойчиво продолжая вести 
образ жизни здорового человека.
 Когда ему позвонили в Бери, чтобы сообщить о Нобелевской премии, он играл в 
крокет; через день его сбросила лошадь Ду, что вызвало серьезную тревогу у 
домашних, хотя Джон получил очень незначительные повреждения – через два дня он 
вновь ездил верхом. Более того, он собирался присутствовать на нескольких 
литературных торжествах – 23 ноября предполагалось отправиться в Париж на 
международный конгресс «Пен-клуба», а в начале декабря в Стокгольм – на 
вручение премии. Но в тот день, когда писатель должен был выехать в Париж, он 
себя неважно почувствовал, немного поднялась температура, и в последний момент 
поездка была отменена.
 В то же время Голсуорси не допускал и мысли, что не сможет в декабре 
отправиться в Стокгольм; однако родным было совершенно ясно, что его состояние 
постоянно ухудшается: все чаще он терял речь или начинал заикаться, у него 
очень ослабели руки и ноги и походка потеряла твердость. «Он выглядит 
безнадежно больным», – писал Рудольф в своем дневнике 2 декабря. Голсуорси 
побывал у доктора Дарлинга – главным образом для того, чтобы узнать, должен ли 
он отменить поездку в Стокгольм; доктор посоветовал ему пройти полное 
обследование и выписал тонизирующее средство. Но «Дж. Г. и слышать не хотел об 
обследовании» и на следующий же день прекратил принимать лекарство.
 Отказываясь признавать существование болезни, Голсуорси как будто надеялся 
избежать самой болезни; со всей решимостью, на которую он был способен, 
писатель не желал замечать, как ухудшается его состояние. Это была трагическая 
борьба, это был вызов – и он был обречен на поражение. Наконец, поняв, что ему 
даже не удастся произнести речь, не запинаясь и не заикаясь, Голсуорси сказал 
Рудольфу (хотя для всей семьи это было очевидно с самого начала) , что не может 
ехать в Стокгольм. Произошло это 3 декабря, а 5 декабря он слег в постель – 
полностью побежденный, измученный человек – и после этого уже редко спускался 
вниз.
 Речь, над которой он так одержимо работал в эти последние недели ноября, веря, 
что сможет сам произнести ее в Стокгольме на торжественной церемонии, была для 
него тем же, что и исповедь для умирающего; это была оценка его жизни и 
достижений, оценка, которую он выставлял самому себе в конце жизни. «Я был 
темным юношей, учеником, которого вела вперед какая-то направляющая сила и вера,