вышла на круто? красно крыльцо, скричала богатырским голосом, засвистала 
молодецким посвистом: «Служки, няньки, верны служанки! Кто дереви?ны вези, кто 
строй станови, чтоб к утру церковь поспела». Вот как словом, так и делом; 
сейчас церковь готова. Вот она и встает утром ранешенько: «Ставай; — говорит, — 
Горе-горянин, Данило-дворянин! Пора тебе идти к дядюшке князю Владимиру, зови 
его в тысяцкие, жену его Оброксу в сватьи; нам надоть с тобой обвенчаться: 
церковь готова»
Вот он и ставал утром ранешенько, умывался, обувался, одевался скорешенько и 
побежал к дядюшке князю Владимиру. Вот он и прибежал туда; богу помолился, на 
все четыре стороны поклонился, а князю Владимиру на особицу, и говорит: 
«Дядюшка князь Владимир! Милости просим к Настасье-царевне, тебя в тысяцкие, 
жену твою Оброксу в сватьи; надоть нам с ней обвенчаться: церковь готова». 
Гости енаралы опять говорят дядюшке князю Владимиру: «За экого чужестранного 
человека ладишь ты отдать Настасью-царевну; нет ли у нас людей хороших? Накинь, 
— говорят, — на его службу такую, чтобы ему ввек не сделать». Вот он и говорит: 
«А какую-такую я на его службу накину? Совсем я никакой не знаю». — «А такую, — 
говорят, — службу накинь, чтобы к утру, к свету, мост он состроил: мостовины на 
три стороны, тесом на четыре, гвоздьём прибитые, по краям были бы перилы 
то?чены, головушки позолочены; на кажной головушке сидели бы птицы-пташечки и 
разными голосами пели».
Вот Горе-горянин, Данило-дворянин пошел опять к своей Настасье-царевне 
кручинен-невесел, головушку повесил. Настасья-царевна его встречает и говорит: 
«Что ты, Горе-горянин, Данило-дворянин, оченно кручинен-невесел, головушку 
повесил? Али тебя дядюшка князь Владимир царским питьем обошел или бранным 
словом нашел?» — «Нет, — говорит, — и бранным словом не нашел и питьем царским 
не обошел; а как же мне веселу быть? Великую службу накинули на меня енаралы». 
— «Какую же службу накинули на тебя?» — спрашивает его Настасья-царевна. «А 
такую, — говорит он, — велели мост к утру, к свету, построить — мостовины на 
три стороны, тесом на четыре, гвоздьём прибитые, по краям были бы перилы 
то?чены, головушки позолочены; на кажной бы головушке сидели птицы-пташечки, 
разными голосами пели». Вот она и говорит: «Спасу молися и спать ложися: не 
твоя печаль, не тебе и качать! Утро вечера мудренее». Вот он спасу помолился и 
спать повалился. Вот Настасья-царевна выходит на круто? красно крыльцо, 
скричала богатырским голосом, засвистала молодецким посвистом: «Служки, няньки, 
верны служанки! Сбегайтесь, сряжайтесь со всех четырех сторон; кто мостовины 
вези, кто теши?, кто перила точи, золоти, кто птиц имай и на головушки сади». 
Вот и сделался такой шум, гром, визгото?к, что дядюшка князь Владимир и окошко 
затворил, подумал, что преставление свету будет. Вот как словом, так и делом 
состроили мост. Вот и будит Настасья-царевна и говорит: «Ставай, Горе-горянин, 
Данило-дворянин! Пора идти к дядюшке князю Владимиру, зови его в тысяцкие, жену 
его Оброксу в сватьи; надоть нам с тобой обвенчаться, а мост готов — хоть царю 
по нем кататься, так не стыдно!»
Вот он ставал ранешенько, одевался скорешенько, умывался, обувался и побежал. 
Вот он и прибежал туда, богу помолился, на все четыре стороны поклонился, а 
князю на особицу, и говорит: «Дядюшка князь Владимир! Милости просим к 
Настасье-царевне; тебя в тысяцкие, жену твою Оброксу в сватьи; надоть нам с ней 
обвенчаться, а мост готов — хоть царю кататься по нем, так не стыдно!» Гости 
енаралы опять говорят: «За экого чужестранного ладишь ты отдать 
Настасью-царевну; нет ли у нас людей хороших? Накинь на его службу такую, чтоб 
ему не сделать и ввек». — «А какую же я накину на его службу?» — «А такую, — 
говорят, — вели ему шубу сшить из со?рока со?роков черных соболей; соболи не 
чинены, шелки не виты, золото не лито, а шуба была бы сошита».
Вот Горе-горянин, Данило-дворянин пошел опять к своей Настасье-царевне 
кручинен-невесел, головушку повесил. Вот и встречает его Настасья-царевна и 
говорит: «Что ты, Горе-горянин, Данило-дворянин, кручинен-невесел, головушку 
повесил? Али тебя дядюшка царским питьем обошел или бранным словом нашел?» — 
«Нет, — говорит, — и царским питьем не обошел и бранным словом не нашел, а как 
же мне веселу быть? Великую службу накинули на меня енаралы». — «А какую же?» — 
говорит Настасья-царевна. «А такую, — говорит, — велели сшить шубу из со?рока 
со?роков черных соболей, соболи не чинены, шелки не виты, золото не лито, а 
шуба была бы сошита». Вот она и говорит: «Спасу молися и спать ложися, не твоя 
печаль, не тебе и качать! Утро вечера мудренее». Вот он богу помолился и спать 
повалился. Вот Настасья-царевна выходит на красно круто? крыльцо, скричала 
богатырским голосом, засвистала молодецким посвистом: «Служки, няньки, верны 
служанки! Кто соболи чини, кто шелки вей, кто золото лей, кто шубу шей, чтобы 
шуба к утру была сошита». Вот сейчас служки, няньки, верны служанки только 
тряхнули — шуба готова! Вот Настасья-царевна и будит его. «Ставай, — говорит, — 
Горе-горянин, Данило-дворянин, в божью церковь к заутрене!» — и подала ему три 
золотые яичка: первым с попом похристосоваться, вторым с дядюшкой князем 
Владимиром. «А третье береги, — говорит, — чем жить!»

Вот он и приходит в божью церковь к заутрене о Христовом дне; людно народу в 
церкви, не пущают его: «Бодёр очень!» — говорят. Вот он сейчас рукой пихнул, 
другой толкнул — народу лежит две улицы; он прошел наперед, стоит да молится. 
Вот это дядюшка князь Владимир усмотрел, посылает енарала: «Поди, — говорит, — 
спроси: что это за человек, из чьих родов, из каких городов, зачем приехал, что 
ему надоть?» Вот енарал пришел перед его, поклон отдал и стал его спрашивать. 
Он отворотился, да и рассмеялся: «Вот, — говорит, — брюханьё! Не узнали же — 
службу-то прежде накидывали». Вот приходит время христосоваться; он с попом 
похристосовался, с дядюшкой князем Владимиром тоже, а третье яичко в пазухе