срубил змею еще две головы. На третью ночь опять царевич бил королевну, а 
Ивашка сражался с лютым змеем; срубил ему две последние головы и сжег змеиное 
туловище вместе с головами, а пепел развеял по чистому полю.
Прошел год, и Сила-царевич просится у короля, чтоб отпустил его с родителями 
повидаться. Король отпустил. Сила-царевич и поехал в путь-дорогу вместе с 
королевною. На половине пути остановились и разбили палатки. Ивашка белая 
рубашка набрал костер и зажег, выхватил меч и рассек королевну надвое. Царевич 
заплакал горькими слезами. «Не плачь, опять будет жива!» — сказал Ивашка. Как 
скоро рассек он королевну — из чрева ее поползли всякие гады. «Видишь, какая 
нечистота! Все это злые духи зародились в твоей супружнице», — сказал Ивашка 
белая рубашка. Пожег всех гадов, потом сложил тело королевны и спрыснул живою 
водою: в ту ж минуту она ожила и сделалась столько же кроткою, сколько прежде 
была злою. «Ну, теперь прощай, Сила-царевич! Ты меня больше не увидишь», — 
сказал Ивашка и стал невидим. А Сила-царевич поехал к морскому берегу, сел на 
свой корабль и приплыл в свое государство вместе с прекрасною королевною.



О Горе-горянине Даниле-дворянине


№576
[634]


Горе-горянин, Данило-дворянин — жил он у семи попов по семи годов, не выжил он 
ни слова гладкого, ни хлеба мягкого, не то за работу получил; и пошел он в 
новое
[635]
царство лучшего места искать. И палася
[636]
ему навстречу бабка голубая шапка: «Куды, — говорит, — Горе-горянин,

Данило-дворянин, путь-дорогу держишь?» Отвечает ей Горе-горянин, 
Данило-дворянин: «Жил я у семи попов по семи годов, да у дядюшки князя 
Владимира девять лет; не выжил я ни слова гладкого, ни хлеба мягкого, не то за 
работу получил». — «Что дашь от добра? — говорит ему бабка голубая шапка. — 
Доведу тебя до места хорошего. Будешь ли, — говорит, — поить-кормить, при 
смерти в зыбке качать?» — «Буду, — говорит Данило-дворянин, — кормить-поить, 
при смерти в зыбке качать». И пошли они вместях, и довела она его до места 
хорошего; вот и дошли они до двора: двор как город, изба как терем, комли не 
отрублены, вершины на сарай загибаны.

Вот она и поставила его под окошечко, а сама в палаты вошла. В палатах живет 
одна себе Настасья-царевна; вот наша бабка голубая шапка вошла, помолилась, на 
все четыре стороны поклонилась, а Настасье-царевне в особицу. «Эка, 
Настасья-царевна! Какая ты, — говорит, — хоро?ша-пригожа, а живешь ты одна!» — 
«Как быть бабушка! — говорит Настасья-царевна. — Уж так привелось; нет никого, 
так живешь и одна; что делать?» — «Вот, — говорит бабка голубая шапка, — я тебе 
привела молодца; поглянется ли?» Сейчас в околенку
[637]
брякнула, он и бежит в покои. Прибежал он в покои, богу помолился, на все 
четыре стороны поклонился, Настасье-царевне в особицу. Вот он Настасье-царевне 
и приглянулся, и стала она с ним жить да поживать.


Вот она с ним живет долго ли, коротко ли, и посылает его к дядюшке князю 
Владимиру: «Зови его в тысяцкие
[638]
, жену его Оброксу в сватьи; надоть, — говорит, — нам с тобой обвенчаться». Вот 
он сейчас обувался-одевался и прибежал к дядюшке князю Владимиру. Прибежал он к 
дядюшке князю Владимиру в терем, богу помолился, на все четыре стороны 
поклонился, а князю Владимиру на особицу. Вот он и говорит: «Дядюшка князь 
Владимир! Милости просим к Настасье-царевне в тысяцкие, жену твою Оброксу в 
сватьи, надоть нам с ней обвенчаться». У дядюшки князя Владимира сидят в это 
время гости енаралы за столом и говорят ему: «Дядюшка князь Владимир! За экого 
чужестранного ладишь ты отдать Настасью-царевну; нет ли у нас людей хороших? 
Накинь на его такую службу, чтоб ему ввек не сделать». — «А какую же, — говорит,
 — накину я на него службу?» — «А такую, — говорят, — чтобы к утру выстроил 
церковь».

Вот он и пошел домой кручинен-невесел, головушку повесил. Вот Настасья-царевна 
встречает его и говорит: «Что ты, Горе-горянин, Данило-дворянин, 
кручинен-невесел, головушку повесил? Разве тебя, — говорит, — дядюшка князь 
Владимир царским питьем обошел или бранным словом нашел?» — «Нет, — говорит 
Горе-горянин, Данило-дворянин, — и бранным словом не нашел и питьем царским не 
обошел; а енаралы на меня службу накинули». — «А какую, — говорит, — службу?» — 
«А такую службу: приказали к утру церковь изготовить». — «Не твоя печаль, не 
тебе и качать! — говорит Настасья-царевна. — Молися спасу, ложися спать; утро 
вечера мудренее». Вот он спасу помолился и спать повалился, а Настасья-царевна