самих зависть берет, как бы выманить у дуры блюдечко; но она свое блюдечко ни 
на что не променяет.
Злые сестры похаживают, зовут, подговаривают: «Душенька сестрица! В лес по 
ягоды пойдем, земляничку сберем». Дурочка блюдечко отцу отдала, встала да в лес 
пошла; с сестрами бродит, ягоды сбирает и видит, что на траве заступ лежит. 
Вдруг злые сестры заступ схватили, дурочку убили, под березкой схоронили, а к 
отцу поздно пришли, говорят: «Дурочка от нас убежала, без вести пропала; мы лес 
обошли, ее не нашли, видно волки съели!» Жалко отцу — хоть дура, да дочь! 
Плачет мужик по дочери; взял он блюдечко и яблочко, положил в ларец да замкнул; 
а сестры слезами обливаются.
Водит стадо пастушок, трубит в трубу на заре и идет по леску овечку отыскивать, 
видит он бугорок под березкой в стороне, а на нем вокруг цветы алые, лазоревые, 
над цветами тростинка. Пастушок молодой срезал тростинку, сделал дудочку, и — 
диво дивное, чудо чудное — дудочка сама поет-выговаривает: «Играй, играй, 
дудочка! Потешай света-батюшку, мою родимую матушку и голубушек сестриц моих. 
Меня, бедную, загубили, со свету сбыли за серебряное блюдечко, за наливное 
яблочко». Люди слышат — сбежались, вся деревня за пастухом оборотилась; 
пристают к пастуху, выспрашивают, кого загубили? От расспросов отбою нет. «Люди 
добрые! — пастух говорит. — Ничего я не ведаю, а искал в лесу овечку и увидал 
бугорок, на бугорке цветочки, над цветочками тростинка; срезал я тростинку, 
сделал себе дудочку, сама дудочка играет-выговаривает».
Случился тут отец дурочки, слышит пастуховы слова, схватил дудочку, а дудочка 
сама поет: «Играй, играй, дудочка, родимому батюшке, потешай его с матушкой. 
Меня, бедную, загубили, со свету сбыли за серебряное блюдечко, за наливное 
яблочко». — «Веди нас, пастух — говорит отец, — туда, где срезал ты тростинку». 
Пошел за пастухом он в лесок на бугорок и дивится на цветы прекрасивые, цветы 
алые, лазоревые. Вот начали разрывать бугорок и мертвое тело отрыли. Отец 
всплеснул руками, застонал, дочь несчастную узнал, и лежит она убитая, неведомо 
кем загубленная, неведомо кем зарытая. Добрые люди спрашивают, кто убил-загубил 
ее? А дудочка сама играет-выговаривает: «Свет мой батюшка родимый! Меня сестры 
в лес зазвали, меня бедную загубили за серебряное блюдечко, за наливное 
яблочко; не пробудишь ты меня от сна тяжкого, пока не достанешь воды из 
колодезя царского». Две сестры завистницы затряслись, побледнели, а душа как в 
огне, и признались в вине; их схватили, связали, в темный погреб замкнули до 
царского указа, высокого повеленья; а отец в путь собрался в город престольный.
Скоро ли, долго ли — прибыл в тот город. К дворцу он приходит; вот с крыльца 
золотого царь-солнышко вышел, старик в землю кланяется, царской милости просит. 
Возговорит царь-надежа: «Возьми, старик, живой воды из царского колодезя; когда 
дочь оживет, представь ее нам с блюдечком, яблочком, с лиходейками-сестрами». 
Старик радуется, в землю кланяется и домой везет скляницу с живою водою; бежит 
он в лесок на цветной бугорок, отрывает там тело. Лишь он спрыснул водой — 
встала дочь перед ним живой и припала голубкой на шею отцу. Люди сбежались, 
наплакались. Поехал старик в престольный город; привели его в царские палаты. 
Вышел царь-солнышко, видит старика с тремя дочерьми: две за руки связаны, а 
третья дочь — как весенний цвет, очи — райский свет, по лицу заря, из очей 
слезы катятся, будто жемчуг падают. Царь глядит, удивляется; на злых сестер 
прогневался, а красавицу спрашивает: «Где ж твое блюдечко и наливное яблочко?» 
Тут взяла она ларчик из рук отца, вынула яблочко с блюдечком, а сама царя 
спрашивает: «Что ты, царь-государь, хочешь видеть: города ль твои крепкие, 
полки? ль твои храбрые, корабли ли на? море, чудные ль звезды на? небе?»
Покатила наливным яблочком по серебряному блюдечку, а на блюдечке-то один за 
одним города выставляются, в них полки? собираются со знаменами, со пищалями, в 
боевой строй становятся; воеводы перед строями, головы перед взводами, 
десятники перед десятнями; и пальба, и стрельба, дым облако свил, все из глаз 
закрыл! Яблочко по блюдечку катится, наливное по серебряному: на блюдечке море 
волнуется, корабли как лебеди плавают, флаги развеваются, с кормы стреляют; и 
стрельба, и пальба, дым облако свил, все из глаз закрыл! Яблочко по блюдечку 
катится, наливное по серебряному: в блюдечке все небо красуется, солнышко за 
солнышком кружится, звезды в хоровод собираются. Царь удивлен чудесами, а 
красавица льется слезами, перед царем в ноги падает, просит помиловать. 
«Царь-государь! — говорит она. — Возьми мое серебряное блюдечко и наливное 
яблочко, лишь прости ты сестер моих, за меня не губи ты их». Царь на слезы ее 
сжалился, по прошенью помиловал; она в радости вскрикнула, обнимать сестер 
бросилась.
Царь глядит, изумляется; взял красавицу за руки, говорит ей приветливо: «Я 
почту доброту твою, отличу красоту твою; хочешь ли быть мне супругою, царству 
доброй царицею?» — «Царь-государь! — отвечает красавица. — Твоя воля царская, а 
над дочерью воля отцовская, благословенье родной матери; как отец велит, как 
мать благословит, так и я скажу». Отец в землю поклонился, послали за матерью — 
мать благословила. «Еще к тебе слово, — сказала царю красавица, — не отлучай 
родных от меня; пусть со мною будут и мать, и отец, и сестры мои». Тут сестры 
ей в ноги кланяются. «Недостойны мы!» — говорят они. «Все забыто, сестры 
любезные! — говорит она им. — Вы родные мне, не с чужих сторон, а кто старое 
зло помнит, тому глаз вон!» Так сказала она, улыбнулась и сестер поднимала; а 
сестры в раскаянье плачут, как река льются, встать с земли не хотят. Тогда царь 
им встать приказал, кротко на них посмотрел, во дворце остаться велел. Пир во 
дворце! Крыльцо все в огнях, как солнце в лучах; царь с царицею сели в 
колесницу, земля дрожит, народ бежит: «Здравствуй, — кричат, — на многие века!»